Здесь должна быть я: читать начало книги онлайн

Кроме того, он никак не мог взять в толк, как бабушке удается начать варить борщ с утра и не поспеть к обеду. Мы то с папой уже привыкли и не находили в этом ничего удивительного. Но у дедушки был не такой богатый жизненный опыт. И хотя в день дедушкиного приезда бабушка очень старалась и закончила с борщом уже в четыре часа, дедушка все равно остался недоволен.

А вечером он вообще заявил, что все это возмутительно и ребенку в таких условиях жить нельзя. Хотя папа очень старался, это совершенно точно. Он жарил блины по рецепту из блокнота, делал свою фирменную запеканку, каждый день выдавал мне яблоко и апельсин, чтобы у меня росли коренные зубы, сам стирал мои вещи, ездил добывать разные стройматериалы и придумывал где их хранить, чтобы они не испортились, и даже пытался разводить кроликов. Папа все это дедушке высказал перед отъездом и улетел расстроенный. Потому что дедушка имел привычку по каждому поводу строчить маме телеграммы. Денег у него было много и на количестве слов он не экономил.

Он вообще жил очень расточительно. Каждый день мы ходили в кафе, потому что дедушка опасался есть бабушкин борщ. В том числе в мамино любимое, где подавали мороженое с дыней. Так что у бабушки, которая поначалу готовила с удвоенным энтузиазмом и на волне этого энтузиазма регулярно успевала закончить какое-нибудь блюдо засветло, совсем опустились руки. Мне показалось, что сама она, пока нас целыми днями не было дома, вообще стала питаться одними конфетами.

Дедушка купил мне новую школьную юбку, ругая неких анонимных злоумышленников, из-за которых старая юбка стала заношенной до блеска. Мы много гуляли по городу и дедушка все время мне что-то рассказывал. Он очень много всего знал: и про птиц, и про животных, и про то, как устроен мир, и про то, почему люди иногда так странно себя ведут. Мне удалось разъяснить для себя много накопившихся за последнее время вопросов.

По утрам мы вместе чистили зубы и оказалось, что я чищу зубы неправильно. Он проверял мои домашние задания и пытался приучить меня к аккуратности. А еще он сходил в школу и познакомился с моей учительницей.

В общем, мне с дедушкой было хорошо. Но скоро и дедушке пришлось срочно улететь на Север. Ведь Минусинск – это тоже на Севере.

5. Здесь должен быть домик

Перед отъездом дедушка построил мне домик. Его силуэт напоминал типи кочевых индейцев Великих равнин. Каркас из деревянных реек, сверху уголком два листа шифера. Третья стена из досок, с маленьким треугольным окошком под потолком. А четвертая с низкой дверью и прямоугольным окном побольше. Конечно, я мечтала о полностью деревянном домике. Или даже о кирпичном. Об основательном, безопасном строении с застекленными окнами, с миниатюрным умывальником в углу, с первобытным каменным очагом. Чтобы печь картошку и жарить лепешки. Жарить лепешки я не умела, но наверняка это не сложнее манной каши. А варить манную кашу я была обучена, у меня для этого была поминутная инструкция, составленная папой. На случай экстренной ситуации. Например, если на завтрак случился голод. Другое дело, что если нет вишневого или хотя бы малинового варенья, то манная каша утрачивает всякий смысл. Лучше уж голод. Но у меня была и поминутная инструкция запасного блюда – вареной картошки. Если непредвиденный голод случился на обед или на ужин.

Так вот, домик был не таким как я мечтала. И когда дедушка сдавал мне объект, я была немного разочарована. Но со временем я поняла, что теснота, продуваемость и то, как быстро – всего за несколько часов – его можно построить, роднит домик с шалашом или палаткой, наскоро сооруженными посреди степи. Я, будущая скиталица, возможно странствующая проповедница, идущая от деревни к деревне, должна приучать себя к такому жилью.

Дедушка собирался еще оборудовать домик изнутри, но успел только прибить маленькую полочку и столик. А потом ему пришлось улететь. Потому что тетя Нина, его новая жена, заболела. Сначала он хотел взять меня с собой, но не нашел моего свидетельства о рождении, а без него билеты на самолет не продавали. Так что он все мне честно объяснил, построил домик и уехал на такси в аэропорт. Мама потом говорила, что свидетельство лежало в выдвижном ящике со всеми документами. И что он, в крайнем случае, мог связаться с ней и спросить, где оно лежит. Но к моменту дедушкиного отлета мы уже почти полгода жили без мамы и она плохо себе представляла, как тут у нас все устроено. Документы, конечно, лежали в ящике, но ведь нужно было еще найти этот ящик. А прохода к ящику предусмотрено не было. И хотя его и называли «выдвижным», в реальности его вряд ли можно было куда-то выдвинуть, потому что вплотную к шкафу громоздились друг на друге не распакованные тяжелые коробки с книгами.

Я полностью перебралась в домик через четыре дня после дедушкиного отъезда. Я даже пыталась в нем спать, но это не всегда получалось, потому что шершавый деревянный ящик, который я использовала в качестве скамьи, был короче меня самой и слишком узкий, чтобы как следует свернуться на нем калачиком. На ящик я постелила шерстяное одеяло, уютно закутавшись в которое, можно было согреться. На улице была первая половина октября и ночи становились все холоднее, хоть о нашем городе и говорили, что это юг. Кроме того, я хорошо утеплила окна. Я занавесила их толстой, мягкой мешковиной, которая до этого без дела валялась в летней кухне. Конечно, мне хотелось красивые занавески, как были в нашей северной квартире – с осенними листьями или звездочками, но ничего такого мне найти не удалось. Зато у меня была самодельная масляная лампа. Масляная лампа намного лучше свечей, потому что свечи быстро сгорают и их постоянно нужно покупать, а денег у меня не было. Зато запас растительного масла в доме имелся значительный – бабушка брала его на рынке трехлитровыми банками. И веревки, которая шла на фитили, я нашла у папы жирный моток. Не представляю, зачем она нужна была папе. Этим количеством веревки можно было повязать целый город.

Лампа – это очень важно. В любом жилье. В моем лампа была центром. Горящее масло приятно пахло. А сияние словно скрепляло отдельные части домика между собой. Когда дул сильный ветер и швырял на шиферную крышу сорванные с виноградника листья, казалось, что только благодаря лампе маленький домик продолжает упрямо стоять и греть своего единственного обитателя. Мешковина трепещет, за поясницу хватает холодными пальцами сквозняк, но если с поджатыми ногами завернуться в одеяло и не отрываясь смотреть на масляное пламя, чувствуешь себя в безопасности.

Я даже уроки стала делать в домике при лампе. Особенно, когда мне удалось наладить бесперебойное горячее питание. Ставила под столик портфель, скрещивала на ящике ноги и решала примеры. Домашние задания были легкие, тем более меня по приезду определили в самый отстающий класс, потому что остальные оказались переполнены. У меня на все уходило минут двадцать. Потом я убирала тетради и учебники в портфель и приступала к ужину.

От стряпни бабушкиного производства я быстро отказалась. И не потому что, подобно дедушке, уличила бабушку в несоблюдении санитарных норм. Просто готовила бабушка невкусно. К тому же, если я ела её ужин, который на самом деле был обед, я чувствовала себя обязанной с ней общаться и начинала от нее зависеть. А этого мне совсем не хотелось. Поэтому первое время я совершала набеги на холодильник и утаскивала в свое логово какую-нибудь сухомятку: колбасу с хлебом или хлеб с маслом. Кроме того, я практиковала собирательство. У нас во дворе росла старая груша. Я залезала на крышу летней кухни и могла ужинать лежа и без применения рук. Был еще кислый виноград, яблоки, ворованные с соседской яблони с помощью специально заготовленных мною проволочных крючков для подтягивания веток, и сливы, которых можно было нарвать по дороге из школы сколько хочешь.

А потом внезапно мне стала поставлять еду наша соседка. Та самая, которая любила трезвонить в калитку и голосить на весь район, как ограбленная. Васильевна. Впервые она сделала это, подкараулив меня из засады. Я шла из школы и когда проходила мимо ее дома, она внезапно высунулась из калитки. Она вообще любила наблюдать за всеми из засады, незаметно. Например, она исподтишка подглядывала за нашим двором и огородом из своего окна спрятавшись за белой кружевной занавеской. А потом докладывала папе, что я де опять ела зеленую смородину. В конце концов я очень разозлилась, что не могу спокойно поесть зеленой смородины в собственном огороде. И решила победить соседку её же методами. Я знала, что Васильевна почти каждый день ходит на рынок. Рано утром я устроила засаду в «слепой» зоне, в углу нашего участка, который из соседского окна не просматривался. Зато оттуда было хорошо видно соседскую калитку.

Прошло полдня, все тело у меня затекло и никакой смородины мне уже не хотелось. Но сдаваться я не собиралась. Дело ведь не в смородине, дело в праве на частную жизнь, понимаете? И я дождалась. Соседка тихонько прошмыгнула в калитку, звякнула защелка и пошелестели, удаляясь, колеса продуктовой тележки. Я вырвалась на волю и сначала просто бегала по огороду туда-сюда. Без присмотра, свободная, как кладбищенская ворона. А уже потом, торжествуя, обдирала зеленые вишни, крыжовник, малину и зародыши слив. Запихивала их в рот немытыми и с ухмылкой поглядывала на кружевную занавеску. Потом я еще в отместку соседке наворовала у нее черешни, притащив в огород стул и подтягивая с него ветки все теми же проволочными крючками, о которых я вам уже говорила. Вечером Васильевна нажаловалась папе. Что, на тебе, я ворую черешню, вместо того, чтобы нормально попросить. Ведь ей, соседке, не жалко. Но папа не стал меня ругать. Ему тоже не нравилось, что Васильевна нас «пасет» из-за своей белой шторки.

И вот теперь, когда папа, а следом и дедушка улетели, и я не соблюдала никаких мер безопасности, Васильевна подловила меня у калитки и заманила к себе на кухню. Там жарились пирожки. Белые шарики теста расплывались по столу. Румяные горячие пузаны масляно лоснились в двух тарелках: в одной – с повидлом, в другой – с картошкой. Соседка расспросила меня о школе – школу-то ей из окна не было видно. Даже в дневник заглянула. Я в это время ела пирожки, поэтому реагировала на её расспросы миролюбиво. Потом она еще завернула мне пирожков с собой, целый большой пакет, так что мне хватило на весь следующий день. В общем, я растаяла и почти забыла наши прошлые разногласия. Сидеть у нее в гостях мне даже понравилось. Дом был просторный, чисто прибранный, весь в вязаных белых салфетках: салфетка на столе, на телевизоре, на холодильнике. Было непривычно тепло и уютно. Мне, будущей скиталице, нельзя было, конечно, к такому привыкать. Так что я, чтобы совсем не раскиснуть, сказала, что мне нужно идти домой делать уроки. Соседка, конечно, ответила, что я могу делать уроки у нее. Но я проявила твердость.

С того дня так и повелось: я приходила из школы после второй смены и тут же через сеточный забор между нашими участками получала тарелку с вечерним пайком. Это могли быть чебуреки, или пирожки, или кусок курицы. Горячие и довольно вкусные. И без лишних разговоров. Так что мое домашнее хозяйство совершенно наладилось и приобрело практически полную автономию. А я для себя решила, что Васильевна, несмотря на некоторые недостатки, нормальная, в общем-то, соседка. Не хуже маминой подруги тети Раисы. И все таки крест на моей самостоятельности поставила именно она, а вовсе не приближающаяся зима, как можно было ожидать.

6. Здесь должна быть колбаса

Весь наш двор представлял собой одну большую стройку. Это были две задачи нашего с папой приезда. Раз: чтобы у меня начали расти коренные зубы, которые на Севере почему-то расти не хотели, и два: чтобы папа построил пристройку и новый большой сарай. В пристройку планировали провести все городские удобства. Фундамент залили еще год назад, когда приезжали в отпуск. А в сарае должен был быть курятник и мастерская, где папа смог бы хранить свои паяльники и радиодетали, которых у него было столько, что можно было собрать в огороде просторный корабль для межзвездных перелетов.

Мама высылала нам свою большую северную зарплату, а папа должен был усиленно строить. Чтобы через год, когда мама с сестрой наконец приедут к нам жить, мы все могли свободно разместиться в разросшемся доме и металлические чемоданчики с радиодеталями не нависали бы у детей над головами.

Папа накинулся на стройку со всем своим педантизмом. Педантизм по папиному – это когда рецепт твоей фирменной запеканки расписан у тебя в блокноте до грамма и до секунды. И ты ни при каких обстоятельствах не отступаешь от рецепта ни на грамм, иначе все можно вываливать в помойное ведро. Папа надеялся, что существует точно такой же рецепт пристройки. Он искал его в книжных магазинах, скупая книги по строительству целыми стопками. Мама советовала ему нанять мужиков, но папа хотел все сделать сам.

Еще он рассказывал мне о своих строительных мечтах: мол, хорошо бы поскорее покончить с пристройкой, а после этого заново отстроить летнюю кухню и на ее крыше разбить бассейн. Крытый. Мой любимый бассейн! И чтобы зимой, когда идешь купаться, на тебя ничего с неба не капало, соединить пристройку и летнюю кухню стеклянным коридором.

Все папины мечты я очень горячо одобряла.

Следуя инструкциям из книг, папа окружил фундамент по периметру тонкими капроновыми веревками. Я ему ассистировала. Я держала отвес. Отвес помогал папе натянуть веревки перпендикулярно друг другу на разных высотах. Сначала две веревки чуть выше уровня фундамента, потом еще две параллельные веревки на уровне моего пояса и еще две на уровне плечей.

Потом папа начал класть кирпичи. Я подавала кирпичи, когда он просил. Но в основном я бездельничала, потому что каждый кирпич папе нужно было сначала проверить отвесом, потом еще чем-то вроде линейки, точно вымереть нужное количество раствора и сверить ход стройки с книжным рецептом. А в разных книгах писали разное и это очень смущало папу. Он пытался соблюсти все правила и выполнить все рекомендации одновременно. Но иногда они противоречили друг другу. И тогда он жаловался на них мне. Особенно туго пришлось, когда мы дошли до угла. Оказалось, что в вопросе кладки углов вообще нет никакого единогласия. И папе понадобились дополнительные книги, из другого книжного магазина, чтобы разобраться. К сентябрю, когда папе пришло время улетать на Север, мы возвели стену примерно по колено, а в некоторых местах даже по пояс. Еще папа выкопал между стеной и персиком яму, чтобы подвести трубы.

Нам с Дэ стена, похожая на остатки разгромленной крепости, очень нравилась. Внутри нее на каждом шагу были тачки, ведра, кирпичные кучки, так что по стройке можно было бегать как по лабиринту. Через стену мы скакали туда-сюда, а еще с нее очень удобно было доставать сначала поздние персики, а потом виноград. Дэ старалась есть персиков побольше, потому что видела, что они нравились мне. Пользоваться стремянкой она не умела, а ждать пока персик сам упадет тебе промеж ушей, было ненадежно.

Когда папа улетел, Дэ стала промышлять виноградом. Тут уж дело было не в вере в перерождение собаки в человека, а в вынужденном переходе на подножные корма.

Папа готовил для Дэ специальную собачью еду. Но бабушке, чтобы утром покормить Дэ, пришлось бы начинать варить с вечера и трудиться целую ночь. Это поставило бы под угрозу не только бабушкино здоровье, но и мой вечерний борщ (от которого я быстро отказалась, но ведь заранее этого никто предвидеть не мог). А просить готовить дедушку папа не решился. Поэтому он закупил громадный запас вареной колбасы, разделил его на порции, и велел бабушке ежедневно доставать из холодильника по куску и выдавать Дэ. Колбаса Дэ быстро приелась и в погоне за разнообразием она, как и я, рыскала в поисках поживы. У Дэ были преимущества – несколько раз она подкарауливала и убивала куриц. Бабушка, обнаружив клочья перьев, каждый раз начинала смешно причитать, словно наседка, осознавшая, что она следующая на очереди, но никаких действенных мер борьбы с хитрой немецкой овчаркой у нее не было. А Дэ от безнаказанности расходилась все сильнее. Каждый раз, как я приходила из школы, она ставила лапы мне на грудь, потом выхватывала из рук пакет с физкультурной формой, и, отбежав поодаль, клала его на землю, вызывающе пялясь на меня своими наглыми глазами. Мы начинали носиться друг за другом по папиному лабиринту, но пока мне удавалось окончательно отобрать у Дэ спортивный костюм, она успевала вытряхнуть его из пакета, тщательно пожевать, а потом, слюнявый, вывалять в песке и строительном мусоре. Так что вскоре, когда я возвращалась из школы, меня выходили встречать сразу двое: счастливая Дэ и бабушка с веником наперевес. Собака летела ко мне, бабушка огревала ее веником. Дэ делала упреждающий хищный жест в ее сторону и пока бабушка ахала, Дэ закидывала лапы мне на грудь и выхватывала из рук сменку. По-моему, ее не столько интересовал пакет, сколько сам момент торжества. Мне кажется, в тот период она даже перехотела быть человеком. Зачем становиться человеком, если можешь главенствовать над ним? Что такое люди, как не слабые беззащитные твари, только и умеющие, что бесполезно размахивать вениками? И кто придумал, что они в чем-то превосходят собак?

Скоро веник сменился клизмой. Нет, успокаивающих клизм Дэ мы не ставили. Просто бабушка выбегала меня встречать с большой красной грушей, из которой прыскала водой Дэ прямо в морду. Дэ это очень злило. Она уворачивалась, поджимала уши, скалилась. Потом делала вид, что собирается укусить бабушку за руку. Отпрянув, бабушка ахала. А Дэ закидывала мне лапы на грудь и пока я старалась устоять на ногах выхватывала из рук пакет. Или доставала перчатки прямо из кармана.