— Да врут. Зачем бригадный, откуда ему знать? Кто ему сказал?
— Как кто? А попугай?!
— Попугай, попугай, попугай! Генерал Севрюгов, бригадный едет, ему попугай про щи сказал, — шептали за столами.
Слушая перешептыванье, Берко вспомнил, что ему на биваке этапа рассказывал про генеральского попугая Мендель Музыкант. Кантонисты говорили о попугае испуганно, они верили, должно быть, что попугай командира бригады — вещая птица.
На дворе послышалась команда: «Смирно!» — и чеканный на невнятное приветствие ответ: «Здравия желаем, ваше благородие!»
Приехал командир батальона.
— Сюда нейдет, стало быть верно, что едет бригадный, — шептали за столами.
Офицеры вышли из столовой. Чашек с остывшими щами не решались убирать со столов. Сосед Берка шептал ему:
— Знаешь, он сидит у себя во дворце, а у него на плече попугай. Придет батальонный с докладом, а попугай сейчас бригадному что-то на ухо бормочет. Генерал кивнет головой да давай Зверя гонять. Не веришь? Наши же «на вестях» у генерала бывают, сами видели.
Со двора слышно — подъехал экипаж и громкое приветствие:
— Здорово, молодцы-кантонисты!
Роты ответили дружно и весело. Капралы в столовой скомандовали:
— Встать! Смирно!
Генерал вошел в столовую, провожаемый командиром батальона и офицерами. Батальонный был в кивере и эполетах, при шпаге, по чему видно было, что он ждал Севрюгова. Берко сразу узнал Зверя по росту и дородству: он и без кивера был выше генерала головой, а подтянутый шарфом живот батальонного вздрагивал при каждом шаге. Лицо у Зверя было красное от натуги, а маленькие, близко поставленные глазки искрились недобрым блеском: он был похож на рассерженного боровка. Генерал же был седенький, невзрачный старичок, в сюртуке с погонами. Не останавливаясь, он тихо шел меж столами, смотря куда-то вверх выцветшими глазами; дойдя до середины столовой, генерал в такт своим шагам поздоровался громко и звучно:
— Здорово, молодцы-кантонисты!
Те ответили в такт шагам генерала, который, как под музыку, под этот ответ прошел в конец столовой. Перед ним распахнулась дверь в кухню.
Кашевары в белых колпаках стояли у котлов навытяжку. Генерал повел носом и, рассеянно смотря на потолок, спросил расслабленным и тихим голосом:
— Чем это здесь так пахнет, полковник?
Батальонный как будто хотел ответить генералу, но вдруг круто повернулся к главному кашевару и заорал на него:
— Почему открыты окна? Сколько раз я тебе, мерзавцу, говорил закрывать окна!
— Дух… — начал было оправдание кашевар, но батальонный повернулся к генералу и доложил:
— Это пахнет, ваше превосходительство, со двора, от выгребных и помойных ям: они не чищены с прошлого лета.
Солдаты кинулись затворять распахнутые окна.
— Почему они не чищены с прошлого лета? Это упущение, полковник, — говорил все тем же расслабленным голосом бригадный.
— Не отпущено сумм, господин бригадный.
— Ах, нет сумм? Так, так, так.
— Так точно, генерал, не отпущено сумм на очистку ретирад.
Бригадный вяло повернулся и последовал из кухни через столовую к выходу; кантонисты стояли «смирно». Офицеры проводили генерала. Должно быть, он тотчас уехал, не прощаясь, потому что не было слышно ответного привета из фронта первой и второй рот, которые все еще дожидались на дворе своей очереди обедать.
Батальонный и офицеры возвратились в столовую. Кантонистам приказали сесть. Они шептались, усаживаясь за столы:
— А говорили — попугай. Видимо, попугай ему ничего не сказал.