— Выходи к завтраку! — закричали капралы.
Рота высыпала в коридор. Ефрейтора остались в помещении. Они пересмотрели все тюфяки, откинув обмоченные для просушки. Затем тюфяки и подушки были выровнены на нарах по нитке и накрыты по форме с отвернутыми краем одеялами из серой сермяги. Тем временем в коридоре шел осмотр одежды. Фельдфебель осмотрел капралов с ног до головы. Сапоги капралов зеркально сияли, брюки были плотно подтянуты в пах, куртки застегнуты на все пуговки, лица, сполоснутые холодною водой, румяны; глазами капралы ели начальство; головы капралов были под короткой стрижкой, как точеные шары.
— Ладно, — сказал фельдфебель.
Потом капралы, захватив из пучка по пяточку розг, так же тщательно осмотрели ефрейторов; те перед капралами старались тоже быть помолодцеватее, но кое у кого недоставало пуговицы, крючка, иль куртка разорвана подмышкою, а у иного синяк под глазом, тщательно припудренный мелом.
С неисправными был короткий разговор:
— Спускай штаны.
Все шло быстро, в порядке, деловито. Приведенные в порядок ефрейтора осмотрели дядек, в свою очередь вооружась лозами. Больше всего неисправных оказывалось у тех ефрейторов, которые сами только что получили внушение за неаккуратность. Наказанные дядьки принялись за своих племяшей, причем обходились тычками, оплеухами, лещами, затрещинами, подзатыльниками, рывками, щипками, толчками, пинками и тому подобными ручными и ножными приемами, потому что наказывать розгами племяшей дядькам не полагалось.
По обычаю племяши могли в это время, пока их дядьки обряжали, «реветь»; этим правом они пользовались весьма охотно, причем ревели на разные голоса и те племяши, дядьки которых не были наказаны. Они кричали петухами, мяукали котами, ржали жеребцами, мычали телятами, мекекали козлами, блеяли овцами, гоготали гусями, свистали соловьями, граяли воронами, лаяли псами, выли волками, визжали щенками, верещали скворцами, пищали мышами, куковали, ворковали, токовали…
И вдруг над этим диким хором прогремел человеческий голос:
— Рота, смирно!
Шум погас.
— На молитву!
Оглушенный гамом, Берко хотел опять бежать. Зазвучало согласное пение. Напрасно Штык пытался удержать его, сжав руку племяша. Берко рвался и метался.
— Держи его за другую руку, — попросил Штык соседа.
Берко вырывался и бился все время, пока пели молитву, и слышно было, что в третьем взводе какая-то возня. Фельдфебель стоял, как слитой, как будто все забыв, но когда утихли последние вздохи хора, фельдфебель повернулся к роте и спросил:
— Третий взвод! В чем дело?
— Это опять тот слабый, что вчера у Штыка убег, — доложил капрал.
— Курочкин, в чем дело?
— Он, господин фельдфебель, опять хотел убечь из фронта.
— А ты ему разъяснял?
— Так точно!
— Что фронт святое место? Что во фронте, если команда «смирно», никакого шевеления и даже дух запереть? Идите оба сюда!
Штык вывел Берка перед фронтом.
— Говорил тебе дядька, что фронт святое место?
Берко взглянул на дядьку. Штык так стиснул зубы, что на скулах выступили желваки.
— Так точно, говорил, — ответил Берко, отводя глаза.
— Ну, тогда плати долг. Будешь платить дядьке вчерашний долг?
— Точно так.
— За себя еще получишь столько же. Дайте ему для начала сто. Я из тебя выбью блох. Штык, Штык, покажи ему, как лечь.
— Не робей, привыкай, — потихоньку шептал Берку Штык, помогая раздеваться. — Штаны положи под себя. Куртку сверни под голову. Если кричать не хочешь, кусай пальцы.