Уже все разошлись. Глеб Филиппович сидит, глубоко погрузившись в кресло, ноги вытянуты, заброшены на соседний стул, глаза прикрыты. Излюбленная поза, когда надо сосредоточиться и если не отдохнуть, то хотя бы почувствовать себя раскованным. По существу, мелочь. Разве это первый случай? Пункт, где сдают собак, рядом. Их приводят и привозят каждый день, в машинах и так вот, поодиночке, в индивидуальном порядке. Он даже успевал разглядеть этих людей, они проходили мимо его окон. Он не осуждал их. Среди собак есть больные, большинство беспородных. Просто он никак не мог представить, о чем именно в этот момент думали люди. Те, кто регистрирует, понятно — это их работа. А вот эти? Не забулдыги в потрепанных костюмах, не бесшабашные мальчишки, а вполне пристойные, по крайней мере внешне. Впрочем, разделение на те и эти вряд ли оправдано. Присмотрись к каждому из них и непременно характер угадаешь. Вот хлопнула дверь, он спешит назад. И не будь окон вокруг, он непременно бы побежал. «Скорее, скорее прочь. Ничего не было. Я сюда не приезжал, все забыто». Доктор потирает мочку уха, и ему хочется крикнуть вдогонку: «Остановись, совестливый человек».
А этот, разве не персонаж? Вышел, старательно застегнул пальто на все пуговицы, поправил шляпу. Возвращается медленно. Осмотрелся вокруг. Ему нравится район. Много зелени и тихо. Сейчас сядет на скамейку и станет считать, сколько машин проходит за час. Он затеял обмен. Есть несколько вариантов. Один как раз напротив. Он и собаку привез заодно. Жена все никак не соберется. А он человек дела. Сказал: отвезу — отвез. И дело-то делом не назовешь, пустяковина. Пришел, записали кличку, квиточек выдали. Никакой тебе очереди, никаких расспросов. Куда же он подевался, адрес? Ага, вот он, в нагрудном кармане. Трехкомнатная квартира, коридор 12 метров, кухня 10 метров, санузел раздельный, телефон, пол паркетный. А что, очень даже может быть.
Глеб Филиппович покрутил исписанный листок перед глазами. Нервозность, которая все эти дни преследовала его, мешала работать, сошла на нет. Он почувствовал даже некую расслабленность, и мысли, подчиняясь необычному состоянию, двигались неторопливо. Ничего необычного не случилось. Ты пристроишь пса у своих знакомых, и вся история забудется.
Пес привязался к тебе. В этом есть какое-то особое собачье прозрение. Собак много, но ты выделил именно эту, и собака почувствовала твое сострадание. Будь твоя воля, ты забрал бы пса к себе. Не поймут. Жена сбилась с ног: больная теща, нужен уход, внимание. И потом у тебя есть собака. Друзья смеются, какая же это собака. «Домашний скот держите, коллега». Шутка шуткой, а похоже на правду. Здоровущий сенбернар по имени Никки. Никки хоть и добродушен, но конкуренции не потерпит.
Глеб Филиппович потянулся, попробовал вспомнить лицо женщины, написавшей письмо. Ах да, всему виной тот злосчастный пузырек с лекарством. Пса отлучили от дома, пса приговорили… А дети? Или семейный совет исключил детей, оградил он ненужного волнения? Статистика говорит, что шестьдесят процентов владельцев собак — бездетные или одинокие люди. Так что детей могло и не быть.
Бедный пес, он еще живет ощущением своего дома. Грызет ненавистную клеть изолятора, лает, срываясь на визг, ищет сочувствия, ласки. То ли еще будет, когда он поймет, что эта клеть — его дом.
Стоит Глебу Филипповичу появиться в изоляторе, как пес, будто свихнувшись от ожидания, впадает в истерику, лает до хрипоты, бросается на железные прутья и потом всю ночь повизгивает от боли, зализывая кровоточащие ушибы. Его никто не замечает. Собаки выздоравливают, их уводят, на смену им появляются другие, от них пахнет домом. Боль становится нестерпимой, и он начинает выть. Больные заражаются его тоской и начинают подвывать. Многоголосый вой натыкается на сводчатые потолки, падает на каменный пол и гудящим эхом перекатывается из конца в конец изолятора. Таффи выделяет его среди других. Наверное, он запомнил очки и белый халат. Глеб Филиппович задерживается какие-то минуты у каждой клетки — время на осмотр, два-три замечания Глаше: как кормить, что исключить, что добавить в рацион. Идет дальше, минуя здоровых, высказывает удивление, почему они еще здесь. Затем останавливается где-то посередине изолятора. Таффи не видит, а только слышит его. Врач говорит отрывисто: «Дога на выписку, Белолобой — стрептоцид, Лайке — кварц на левую сторону, сиамским котам — алоэ. Остальным прежний режим».
Клетка Таффи — последняя. На ней заканчивается обход. Глеб Филиппович уже готов к Глашиным жалобам, выслушивает их вполуха. Не ко времени зачесались глаза, и, чтобы не трогать их, он трет переносицу, кидает собаке сахар и уходит прочь. Уже на выходе его достают слова уборщицы: «Чего уж, страдай не страдай, не поможешь».
Глаша права. Надо сдать собаку, и баста. У нас не питомник, у нас лечебница.
В своем кабинете он ставит перед собой телефонный аппарат и начинает названивать знакомым, хитрит, говорит, что имеет на примете двухгодовалого фокстерьера, мог бы посодействовать. Хозяин уезжает в Австралию. Знакомые обещают подумать, иные соглашаются сразу, спрашивают адрес, куда и когда приезжать. И тут происходит та самая заминка. Наученный горьким опытом, он остерегается давать адрес лечебницы. Тотчас начнутся расспросы, почему в лечебнице, зачем. Узнав об операции, знакомые понимающе поддакивают, появляется необходимость посоветоваться, обещают позвонить непременно завтра же. Но не звонят.
Прошел месяц, за ним второй. К Таффи привыкли, уже считали чуточку своим, сообща жалели, судачили насчет людской черствости, несправедливости, которая вдруг обрушилась на несчастного пса. К псу были добры, знали, что пса балует Глеб Филиппович, и сами баловали, подбрасывали ненароком сахар, аппетитную кость.
«И откуда что берется?» — спрашиваем мы себя, уверенные абсолютно, что разуму животных недоступно многое и что предчувствие есть привилегия лишь человеческой души. Казалось, мы ничем не выдаем себя: улыбчивы и ласковы. А собака угадывает актерство, чувствует ложь. Вы ждете ответной ласки, а пес рычит, он уже все понял: вы пришли задобрить его. И завтра и послезавтра все останется по-прежнему. И эта клеть, и смывной шланг — он ненавистен ему: приходится часами стоять и ждать, когда все просохнет. Сейчас он запрокинет голову и начнет выть.
Уступил уговорам пожилой генерал. Их связывала давняя дружба. В свое время генерал увлекался верховой ездой и даже держал на ипподроме свою лошадь. Глеб Филиппович, уже умудренный опытом ветеринарный врач, эту лошадь лечил. Потом у генерала объявилась другая страсть — охота. И опять Глеб Филиппович оказался кстати. Вместе покупали собак. И уж чуть что, генерал непременно названивал Глебу Филипповичу, требовал его совета.
Теперь генерал был стар, одинок, и внезапный звонок Глеба Филипповича чрезвычайно обрадовал его.
— Ай да Глебушко. Вспомнил старика, молодчина. Поотвык я от телефонных звонков, поотвык. Куда друзья деваются, ума не приложу, иные умирают, иные… — генерал кашляет в трубку, и тяжелое, свистящее дыхание слышится отчетливо. — Не забыл, как мы с тобой на дунайских плавнях хороводились? Ой лихо было, ой! Я, брат, частенько вспоминаю. Оно и понятно. У стариков иных дел нет. А спаниель какой был, а? Нет, ты скажи, великая псина была, да? Как работал, шельмец, как работал!
У старика феноменальная память. События полузабытые, случайные встречи, мельчайшие детали — все зафиксировано и воспроизводится с такой точностью, что собеседника берет оторопь. Он и половины четверти сказанного не помнит. Первая волна воспоминаний проходит благополучно, генерал уже не частит словами, говорит ровно, и одышка не так заметна.
— Хорошего пса пристроить можно, — соглашается генерал. — Взял бы сам, да некуда. А вот для дочери в самый раз. Она мне порядком надоела на этот счет. На ловца и зверь бежит. Завтра и возьмут. Ты ведь плохую собаку не предложишь, верно я говорю? Детей у них нет, — рассуждал генерал. — Квартира приличная. Я Ирме сколько раз говорил. Дети, дети — наш суд. Зря живем или не зря. От одиночества люди глохнут. Думаешь, согласилась? Поздно, говорит, папа, ушел мой поезд. Да и какая из меня мать, сам посуди. Вот Нинка Звонова, это у нее подруга такая, — уточнил генерал, — она как малых детишек на улице увидит, так непременно подойдет к ним, дотронется, погладит. Ей разреши, она бы всех встречных детей перецеловала. Если я при ней, меня туда же, к ним тащит. Выхватит одного из кучи и тискает, тискает. Да знаешь ли ты, говорит, как дети пахнут чудесно. Ткнешься лицом в их шелковистые волосики. Они у тебя на руках закатываются, щекотно им, а тебя теплотой обволакивает, отпустить жаль. От радости задохнуться можно. Как хочется жить.
Она говорит, а мне какие-то глупости в голову лезут. Ну дуреха, думаю. Ну дуреха!
Генерал горестно вздохнул в трубку, однозначно подтверждая отношение к собственному рассказу.
Глеб Филиппович слушал старика, вставлял неопределенные: «разумеется», «возможно». Пробовал представить молодую пару, хотя и понимал, что рассказ генерала сделает это представление однобоким. Старческое брюзжание на молодых привычно, не следует обращать внимания, и все-таки, и все-таки, и все-таки…
Глеб Филиппович испытывал чувство сожаления. Возможно, он зря затеял этот разговор, возможно, стоит усомниться, будет ли псу хорошо у новых хозяев? Возможно, все переиначить, отыграть назад? А вдруг молодые взбунтуются, и вся затея покажется им дикой? Эгоизм несговорчив. Мы живем иллюзиями, считаем, что людям претит эгоизм, и они готовы с ним покончить. Ах, если бы! Эгоизм привлекателен. Право на персональный мир, где ты центр вселенной. Не так просто его перечеркнуть. И дело не в отсутствии или наличии сил душевных. Коммунальной квартире вы всегда предпочтете отдельную. Сомнения множились ежесекундно. И Глеб Филиппович угадал в себе желание высказать их. Уже придумал фразу: «Дескать, дочь может возразить. Надо с ней посоветоваться». Уже почти сказал ее, но тут генерал непривычно грубо оборвал себя:
— Заболтался. Точка. Значит, до завтра. В одиннадцать они у вас, мой дорогой.
Глеб Филиппович посмотрел на трубку, в которой лихорадочно бился прерывистый гудок. Он даже присвистнул от удивления. Каким бы ни был разговор — приятным или вызывающим, — оборванный разговор всегда оставляет чувство досады.
Этот день ему запомнился особенно отчетливо. Нарушая обычный порядок, он заглянул в изолятор в середине дня. Долго, внимательно осматривал притихшего пса, не скрывая озабоченности: так сразу от восторга, граничащего с истерикой, озлобленностью, похожей на одичанье, к неправдоподобному послушанию, к ласке, от которой почти отвык. Таффи сует морду между ладонями и так стоит безмолвно, никак не реагирует на собачий лай, громыхание кованых задвижек. Неужели что-то почувствовал, догадался? А может, проявление собачьей гордости? С него начали обход и возятся с ним долго! Ишь, расчувствовался, лизнул один раз руку, другой.
Эгоизм — совершенное строение, оно возводится годами. Кто из нас усомнится в справедливости слов: «Чтобы создать — нужны годы, чтобы разрушить — один миг». Эгоизм — сооружение особого свойства. Он не подвержен разрушению, он вечен, ибо жизнь как состояние — тоже эгоизм.
Теперь самое время закурить. Глеб Филиппович закуривает, делает это одной рукой, достает сигарету, затем зажигалку, чередует глубокие затяжки с короткими, следит, как дым, завязанный в кольца, поднимается вверх.
Уже все знают, что Таффи заберут завтра, говорят об этом сочувственно, уважительно, поминают добрым словом Глеба Филипповича. Дверь приоткрыта, и до него доносятся обрывки фраз; усердствует больше других его ассистент. Говорит основательно, исключая всякие сомнения относительно сказанного.
— Знакомому маршалу звонил. Вместе служили. Наш-то как назвался, маршал без промедления согласие дал. Тебе, говорит, Глеб, как самому себе верю. Ты плохого не посоветуешь. Все деньги предлагал. Двести рублей, говорит. А наш ни в какую. Гордый! Это вам в подарок ко дню вашего юбилея.
Потом было слышно, как вспоминались фамилии.
Глеб Филиппович заметил, что прислушивается, смутился. Говорили заведомую ахинею, а он вот слушает, и ему даже приятно. Не вмешается, не поправит. Впрочем, положено думать о другом, и надо заставить себя думать о другом. У тех двоих нет детей. Хорошо это или плохо? Скорее всего плохо. Дети добрее. Пес здесь уже третий месяц. Конечно, генералу он ничего не сказал. И слава богу. Назови он время, генерал непременно бы засомневался. Три месяца без человеческого общения для пса, который в трехнедельном возрасте был отнят у матери, это слишком. Он не отвык от людей, он истосковался по ним. Надо угадать это состояние, заметить его. Детям проще, они не задумываются над проявлением своих чувств. Детьми правят чувства. Как жаль, что у них нет детей.