И власти плен...: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А потом эти слухи.

— Есть нюанс, — говорит жена.

— Да-да, — спохватываюсь я, — слушаю тебя. Слушаю.

— Видишь ли, — жена протягивает мне исписанные листки. — Нет социального контраста.

— Чего нет? — не понял я.

— Социальное однообразие — это нехорошо. Давай пригласим Отрешина. Герой Социалистического Труда, рабочий. Ведь это ты его сделал Героем. Ты помнишь, как он нам помог с садом, мало что достал яблони, смородину, еще и старый сад выкорчевал. Он любит тебя, Антон. Представляешь, на одном конце стола — министр, а на другом — простой рабочий.

— Ну, положим, не простой. И Герой, и депутат.

— Ах, Антон, разве в этом суть? Бескорыстие — вот идеал. Кстати, мы упустили Боровского. Между прочим, тоже рабочий, механик-моторист.

— Это какой же, со станции обслуживания? Ты с ума сошла!

— Твои амбиции, Антон, меня удивляют. Бескорыстие, порядочность не существуют на пустом месте. Они нуждаются в гарантиях. Да-да, в гарантиях. Ты бескорыстен в своей помощи кому-либо, потому что уверен: человек отплатит тебе тем же, обратись ты к нему.

— Это неправда. Я об этом никогда не думал.

— А я думала. И не стыжусь в этом признаться.

— То-то ты так тщательно записываешь имена всех, кому я оказывал услуги.

— Записываю. — Жена сказала это с вызовом. — Я хочу убедиться, плодоносит ли твоя порядочность. Если она не породила тебе подобного, зачем она?

Невероятно. Столько лет совместной жизни. Нелестное признание: я не знаю своей жены.

Она откинулась на списку стула. Мне показалось, вздохнула с облегчением. Лицо уже не выглядело озабоченным, нервным, морщинки разгладились, тень улыбки придавала лицу мечтательное выражение.

— В целом список внушительный. Шестьдесят семь человек. Не с пустыми же руками они придут. — Жена потянулась. — Знаешь, о чем я подумала?

— О чем?

— Духовности мало. Скажем, писатель, крупный актер. Честное слово, они бы украсили наше общество.

— Там есть редактор газеты.

— Твоей многотиражки, что ли? Смешно. Давай пригласим Дашевского. Помнишь, мы познакомились в санатории? Он по забывчивости дважды свою визитную карточку подарил. Он же известный поэт. Знаешь, это произведет впечатление. Представить его соответствующим образом, попросить прочесть стихи. Напрасно ты не поддерживаешь с ним отношений. С такими людьми…

— Некогда, Лида. Да и потом — они со мной поддерживают. Дашевский раз в месяц звонит обязательно. Последний раз просил дверные ручки отхромировать. Очень духовные потребности, очень.

— Напрасно ты так. У нас такая библиотека, а книг с дарственной надписью всего четыре. Честное слово, стыдно. И Пронин мог бы подарить, и Фаблов.

Уже середина дня. Уже нет ощущения, что это воскресенье. И все-таки насколько достоверны слухи, вот в чем вопрос.

Глава II

Толки о переходе Голутвина на другую работу возникали периодически. Скорее всего где-то наверху бродили соответствующие идеи: Голутвина то повышали в должности, то понижали и даже освобождали от обязанностей, отправляли на пенсию. В мире желаемого корабль начальника главка Павла Андреевича Голутвина сотрясали производственные и социальные бури, а в мире реальном дул постоянный бриз, и корабль шел, не меняя курса. Пенсионный вариант стал добычей слухов лишь в последнее время. Павел Андреевич Голутвин, как и все в этом мире, старел. Недостатка в информации у Павла Андреевича Голутвина, естественно, не было, и ему даже доставляло удовольствие обсуждать слухи о самом себе. Он делал это изысканно, вовлекая в подобное занятие самых близких ему людей. Его не беспокоила утечка информации. Эти люди были его людьми. С ними он вошел в историю отечественной индустрии, вместе с ними из нее уйдет (или в ней останется). «Как будет — на то воля утверждающих нас в должности и лишающих таковой», — мрачно шутил Голутвин.

Антона Метельникова возможно без преувеличения назвать любимцем Голутвина. Он был его выдвиженцем и, как казалось Голутвину, оправдывал надежды. Объединение шло в гору. Хотя и спады были, но взлетов больше. Нормальный ход событий. Вокруг имени Метельникова все время шли разговоры. Отголоски их доходили и до Павла Андреевича. «Хитер. Поступки непредсказуемы, к чинам неуважителен. В деловых контактах надежен, однако своего не упустит. Небескорыстен». Еще что-то о тщеславии, властолюбии. Голутвин, который сам пережил не один прилив и отлив человеческой молвы, будучи человеком постоянным и даже консервативным в своих воззрениях и симпатиях, к подобным слухам относился с недоверием. Лично он Метельникова ценил. Да и по себе знал хорошо: всякое неожиданное выдвижение воспринимается настороженно, дает повод для самых крайних предположений, слухов и суждений. «Люди не более, чем люди, — любил повторять Голутвин. — И каждый в среде слухов воплощает невоплощенное в жизни: казнит противника, возвеличивает друга в надежде, что друг не забудет того, кто его возвеличивал».

В кругу своих, и не только своих, Метельникова считали человеком Голутвина, а самого Голутвина — человеком Дармотова. И хотя Дармотов был уже на ином витке спирали, более высоком и значительном, ничего примечательного в подобном откровении не было: всякий, кто получает самостоятельное дело, набирает команду, то есть формирует костяк людей, с которыми намерен продвигать и расширять это дело. С этого момента каждый из привлеченных считается его человеком, и где бы он ни появился, о нем так и будут говорить: «Вот идет человек такого-то, вам звонил некто, он из его команды». А если вас и не предупредили, не сочтите себя уязвленным, в том лишь признание: вы человек неглупый, догадаетесь сами.

Голутвин вел Метельникова, делал это продуманно, если не сказать — виртуозно. Он выделял из своего окружения несколько человек. Метельников мог быть пятым, десятым, двенадцатым, Голутвин мог даже забыть о Метельникове, и тогда обязательно находился кто-то, кто напоминал о нем. Напоминающий, конечно же, работал с Голутвиным не первый день, он тоже из поднаторевших. Он не говорил о Метельникове в лоб: дескать, забыли Метельникова. Упаси бог. Списки просматривались, доводились; выяснялось, что такое-то направление упущено, ссылались непременно на исходящий сверху документ, где подчеркивается возрастающее значение именно упущенного направления. При этом говорилась фраза, которая всегда обречена на успех: «Нас не поймут». Тогда и всплывала фамилия Метельникова. Говорилось примерно так: «Может быть, Метельников? Как-никак ведущее объединение. Интересно и продуктивно работают с новой техникой». Не «предлагаю Метельникова» или «рекомендую Метельникова», а так вот, с сомнениями, в состоянии внутреннего борения: «Может быть, Метельников?» Голутвин морщится, крутит головой. Это тоже не просто так. Это как подтверждение. «Я разделяю ваши сомнения. И если вы уверены в Метельникове, то должны меня убедить. Вы же видите, я не говорю «нет». Инициатива должна исходить от вас. Убеждайте». И напоминающий, он знает правила игры, начинает раздумчиво, по кирпичику подводить под Метельникова пьедестал.

Голутвин вел Метельникова. Сам по натуре человек напористый и резковатый, он понимал, что в его команде, так старательно подстраивающейся под него самого, не хватает людей гибких, деловых. Не людей дела — тут Голутвину не в чем было себя упрекнуть: людей убежденных, устремленных выполнить порученное дело во что бы то ни стало, сделать невозможное и этой невозможностью удивить, таких людей в его команде было достаточно. Они слыли хорошими специалистами. Они все были людьми с биографией. Они знали дело до тонкостей в параметрах привычного, устоявшегося. Им были свойственны размах, масштабность. Но они не умели быть коммерческими людьми. Они представления не имели, что это такое — деловая выгода. Они умели рассуждать о важности, о государственной значимости, о престижности, о традициях ударного строительства. Они любили говорить: «Возможное под силу всякому, невозможное — единицам». Они так и не научились спрашивать себя: сколько  с т о́ и т  невозможное? Они бредили идеями досрочных пусков. Им нравились эпитеты «крупнейший, единственный, мощнейший». В мировом масштабе, во всесоюзном, европейском — они жили во власти превосходных степеней, упивались ими. Они были преданы делу, они были людьми дела. Но им не хватало, и это было парадоксом, делового диапазона. Как часто они говорили с непререкаемой убежденностью, как им казалось, вдохновляющие слова: «Понятие нереальности ложно. Наше предназначение — делать невозможное». Со временем Голутвина стали пугать эти слова: «невозможное», «самое-самое». Однажды, пересилив себя, он сказал: «Мы все обременены консервативным реализмом. В этом наша беда. Кто-то думает: призывать к воплощению невозможного и есть широта воззрений. Роковое заблуждение — вот как это называется. Совершив невозможное, мы уменьшаем плацдарм возможного и необходимого. Все за счет чего-то. Мы думаем, что в этом есть наше предназначение в жизни. Я полагаю, что люди, думающие так, ошибаются. Реально мыслящий человек — это человек, мыслящий завтрашним днем. Это и есть современное толкование реальности. Надо научиться ориентироваться в будущем, как в настоящем». Сказанное не было сиюминутной импровизацией. Голутвин понимал: изрекая подобное, он выносит приговор и себе самому. Не кто иной, как он сам, Голутвин, в свое время побуждал окружение к тому образу мыслей и действий, которые сегодня во всеуслышание осуждал.