Метельников никогда не задавал себе вопроса: сложилась ли его личная жизнь? Он ее не отделял от всего остального и не понимал, как можно отделять. Была жизнь, единая, нераздельная, он считал ее получившейся. Понятие же «личная жизнь» как нечто самостоятельное в его сознании сложилось позже. Уже было за сорок. Вроде живешь на выдохе, и вдруг… Беда учит. Живешь и не знаешь, что был ты счастлив. Поругиваешь работу, друзей, жену, поругиваешь привычно. У других и то и другое, а у тебя однообразный ландшафт: ни взгорий, ни впадин, какой-то смытый рельеф. Все до поры, все до поры. Сколько лет прошло, а он помнит этого человека. Как же его фамилия? Каштанов, Кафтанов… в общем, один из… Встречались мимолетно, разговаривали. Эпизод, частность, штрих в памяти, не более того. Просто человек, просто знакомый по даче. Не через забор, не напротив. На одной улице. Раз или два Метельников подвозил его на своей машине до Москвы. Никаких подробностей о работе, семье. Всего и сведений: лицо знакомое, живем на одной улице. А как зовут, где именно живет? Пожимаешь плечами. Где-то тут.
Почему он тогда выбрал Метельникова? В минуту отчаяния увидел в нем человека, с которым можно быть откровенным? Явился на ночь глядя, выставил на стол ополовиненную бутылку коньяка и заплакал. Заплакал как-то неопрятно, размазывая слезы. Старался подавить рыдания, но это было выше его сил. Плечи вздрагивали, и какой-то истерзанный звук вырывался наружу.
От соседа ушла жена. И теперь, призывая Метельникова в свидетели, он хотел понять: что же произошло? Он не достиг особых должностных вершин. Да и кому они нужны, эти вершины? Зависть одна. «Разве плохо жили? — спрашивал себя сосед. — Роскоши, может, и не было, Муся сама говорила: «Все суета», и я так считаю, соглашался сосед. Честность цены не имеет. Это как дар. Муся — совершенное создание, ангел. Мы никогда не ссорились. Я, знаете ли, приду на работу и думаю: как хорошо, что вот кончится рабочий день и я вернусь домой. Я так устроен. Люблю дом, семью, и если посмотреть на любой день моей жизни, то его кульминация, его высшее насыщение — всегда за пределами работы. Нет, я не бездельничал, просто моя работа была должным, обязательным, денежным или, наоборот, безденежным занятием. Она интересовала меня лишь в том смысле, что делала неуязвимым за пределами моего дела, моих обязанностей, моих рабочих часов. Я не идеалист. Я был счастлив, что, когда я дома, мне не звонят с работы, не вызывают на работу, меня это устраивало. Без пяти шесть власть этого мира надо мной заканчивалась. Муся — ангел, и я бы хотел, чтобы она знала: я живу для нее. Никто не верил, что Муся станет моей женой. Ни я, ни она не верили. Я за нею ухаживал бесконечно робко, боялся напороться на отказ. Я был счастлив, что ухаживаю за такой женщиной. Я знаю себе цену. Многим из этих молодых людей я очень завидовал. Знаете ли, есть такая порода ладных, хорошо скроенных молодых людей. Они громко смеются, остроумны. И зубы у них ровные, сильные, они их обнажают в улыбке. Спортивные, выносливые. В общем, мужчины. Все познается в сравнении. Мне казалось, я этого сравнения не выдерживаю. Я даже пробовал высчитать, кого именно из этих красавцев Муся выберет. Для себя я желал одного — остаться другом семьи и тихо, внутри себя продолжать любить эту женщину. Мамонт, скажете вы, ископаемое. Не стану спорить. Кто-то из завтрашнего дня приходит в сегодняшний, а кто-то в сегодняшнем остается из вчерашнего. Муся тоже так считает. Она говорит, ты поздно родился.
Мысленно я готовил себя на роль друга семьи. Незавидная роль, скажете вы. И опять я с вами соглашусь: незавидная! Многие из упомянутых молодых людей мне были глубоко антипатичны. Уверенность, что им много дано от бога, делала их жестокими. Я побаиваюсь таких людей, не доверяю им. Мне было очень непросто, приходилось со всеми ладить. Я же не знал, кого она выберет. Смутно догадывался, кто из этих, напористых, меня недолюбливает, и молил судьбу, чтобы Мусин выбор пал на кого угодно, но только не на одного из этих вот несомневающихся, нахрапистых, жестоких людей. Муся выбрала меня. Я до сих пор не могу понять: почему она это сделала? — Сосед поднес палец к губам и, оглядываясь на плотно прикрытую дверь, перешел на задыхающийся торопливый шепот. — Я никому об этом не говорил, а вам скажу. Это мое предположение, никаких доказательств нет, а косвенные улики, сами понимаете, дым. После замужества она долго не подпускала меня к себе. Невеселое это было житье. Предмет твоего обожания, твоей страсти рядом с тобой, протяни руку и… Так вот этого «и» я ждал почти два года. Всякий раз получал отпор… Лицо ее становилось таким недобрым. «Нет-нет, — говорила Муся, — только не сейчас. Я должна привыкнуть». Как вы считаете, может быть такое, а? Привыкнуть!! — Сосед оттопырил губу и смачно плюнул в открытое окно. — Она меня водила за нос, обманывала. Сами посудите, зачем выходить замуж, а? Я знаю причину. Знаю! — Он разлил оставшийся коньяк по стаканам и с какой-то поспешностью выпил свою порцию. Коньяк взбодрил его, в словах была прежняя торопливость, сосед боялся, что решительность его ослабеет и он не успеет выговориться. Он считал, что ангелоподобная Муся была больна и скрыто лечила свою болезнь. Относительно болезни сосед выразился туманно, заметив, что медицинская энциклопедия просветила его достаточно. При этом он посмотрел на Метельникова выжидательно, словно предлагал задавать наводящие вопросы, на которые он незамедлительно ответит и тем самым подтвердит свою медицинскую осведомленность. В глазах соседа появился нездоровый блеск, он схватил Метельникова за руку! — Скажите, что я должен делать? Я послушаюсь вас. Не оставляйте меня одного».
Эта готовность к послушанию, ожидание целительных слов, эта неприятная, горячечная откровенность смутили и напугали Метельникова. Он повторял как заклинание: «Крепитесь, будьте мужчиной», понимая, что слова его беспомощны и бесполезны, что сосед нуждался в осмысленном утешении, которого он, Метельников, дать ему не мог. Да и соседские фразы, казалось, в силу их крайней нелогичности были произнесены в полузабытьи. Все это, наконец, надоело Метельникову, он поднялся и силой повел соседа к калитке. Тот был послушен, голова его моталась, подтверждая хмельное согласие со всем происходящим. Провожать соседа за калитку Метельников не собирался. Тот мог по пьяному недомыслию и закричать и запеть. Небо уже заалело. Река рядом, рыбаки. Кто-то встал на рассвете, а кого-то крик разбудит. Метельников легонько подталкивал соседа, полагая, что теперь он сам доберется без приключений, однако тот делал несколько шагов, останавливался, не находя объяснения внезапному безлюдью, и с нетрезвой настойчивостью возвращался назад. Крепко жал Метельникову руку, обращаясь к нему нелепо и громко: «Товарищ министр, не оставляйте меня». Придется-таки проводить.
Уже возле дома, захлопнув собственную калитку, сосед вдруг уткнулся в сырой штакетник лицом и совершенно трезвым голосом сказал: «Эй, слышишь меня? Я думал, терпение всегда вознаграждается. Это неправда. Несбыточные надежды — вот наказание за наше терпение. Наказание! Господи, за что ты опалил ангелу крылья? За что?» «Не опалил, — мысленно возразил Метельников, — а дал ангелу крылья, и ангел улетел».
Утро воскресного дня оказалось разлаженным. Жена, конечно же, слышала разговор и наверняка стояла у окна, когда он топтался вместе с соседом у калитки, она ни о чем не расспрашивала, тут-то и был скрытый намек: знает, видела, слышала; однако, если уж говорить, то о привычном, о чем всегда говорят на даче: починить, выкопать, привезти, отвезти, посадить, расчистить, распилить. Его всегда раздражала эта наигранная невозмутимость жены. Она и не пробовала его разговорить. Жена была неглупой женщиной, но слишком заземленной, слишком эмансипированной. Ее советы (так получалось) чуть опережали реальные события. Он выслушивал, но следовать ее советам избегал. В них не было простоты, обязательно присутствовал второй, третий смысл. Ей вечно что-то казалось, кого-то она подозревала, требовала, чтобы он не был так доверчив. Ее советы были интересны как образ мышления. Они вмещали в себя слишком много житейского, но были лишены масштаба. Когда разговор касался его дел, его профессиональных интересов, он мог возразить, сорваться на упрек: «Ты этого не можешь знать». Иное — случившееся накануне, прошедшей ночью. Он был терпелив, слушал, даже сочувствовал, но советовать… Как можно? Не знаешь людей, не представляешь их отношений. Он и видел эту женщину мельком. Этакая щебетунья вне возраста. Не приди сосед, не разоткровенничайся, Метельников так бы и думал: дочь. Оказывается, жена, оказывается, драма, обман. Пока шел этот нескончаемый разговор, он мысленно досадовал: «Не ко мне тебе, сосед, надо было прийти, к жене моей». И дверь была плотно прикрыта, и жена, сославшись на нездоровье, ушла спать раньше обычного, однако ж что-то подмывало его оглянуться на эту прикрытую дверь, будто на самом деле Лида стоит за ней, слышит разговор и только ждет момента, чтобы возникнуть на пороге, кутаясь в цветастый платок, и спросить, позевывая: «Ну что вы тут расшумелись?» И хорошо бы было, и кстати, у него и ответ готов: «Да ты садись, садись. Тут и в час всего не переговоришь…»
Завтракали в саду. Донимали осы. Ночью обломился здоровенный сук у одной из яблонь. Поговорили об этом. Надо было обровнять, зачистить, глиной обмазать. Дупло хорошо бы запломбировать, цемент нужен. Однако к обеду нагнало туч, дела в саду пришлось отложить. Он не вытерпел и сказал: «Что ж не спросишь, кто вчера был?» Лидия Васильевна посмотрела без выражения, как человек, не расслышавший или знавший о том, что будет сказано, заранее. Метельников переборол раздражение, рассказал о госте. Лидия Васильевна слушала отрешенно, смотрела в окно, сокрушалась по поводу сильного ветра: «Теперь уж непременно обтрясет яблоки. И те, что поспели, и зеленые. Беда!» Ее невнимание было кажущимся. Стоило Метельникову закончить, она спросила:
— Что же ты ему посоветовал?
— Он не мальчик, — ответил Метельников. — Какие советы, о чем ты говоришь? Он все время повторял одно и то же: «Зачем жить?»
Лидия Васильевна засмеялась. Смех получился сухим, недобрым.
— Вот уж действительно не в ту калитку человек постучался. А лез целоваться, словно ты его к жизни вернул. Значит, не вернул?
— Нехорошо подсматривать.
— Нехорошо, — согласилась Лидия Васильевна. — Неужели так и говорил: зачем жить?
— Именно так, редкое безволие.
— И ты его, конечно, ободрил?
— Не знаю, по крайней мере старался.
— Представляю твой монолог. Монолог стоика. У них, что ж, нет детей?
— Если верить его подозрениям…
— Удивительно! — зло сказала Лидия Васильевна. — Страдает, как ангел, а мыслит, как сволочь.
— Напрасно ты так. Он не может разобраться, понять.
— Пустое, ты сам ничего не понял. Он собирался предать. Она опередила его, предала первой. Быть брошенным — это еще и позор, поруганное честолюбие.
Метельников не согласился.
— Если верить тому, о чем он говорил, случившееся скорее благо. Какая личная жизнь? Какая любовь? Я так ему и сказал.
Дождь кончился. Капли еще летели с крыш, разгоряченная земля дышала, пар струился, густел в солнечных лучах. Лидия Васильевна распахнула окно веранды.
— Эта женщина была смыслом его жизни. Не все же, как ты, живут для человечества. Еще остались нормальные люди, они живут для кого-то конкретно. Твой сосед — один из нормальных. Я не сказала — обыкновенных, тебя бы это больше устроило. Нор-маль-ных.
Что-то невысказанное, накопившееся прорвалось в словах жены. Он понимал: это пульсирует незнакомая ему, неприемлемая для него правда. Ему навязывают, его втягивают в разговор о каком-то ином существовании, должном иметь обязательное разделение на личную и остальную, не связанную с личной, жизнь твоего дела, твоих идей, твоих увлечений. Он вспоминает, жена тогда спросила: «Интересно, что бы ты почувствовал, если бы я оставила тебя? Ушла, как та женщина?» Назвать ее слова бредовыми, посмеяться над ними или, наоборот, заставить себя задуматься? Допустим, решила уйти. Значит, была причина. Надо придумывать причину. Еще есть сын, дочь. Надо угадать их реакцию. С кем они? С матерью или с ним? И все это сейчас вот, за этим столом, сочинять, прочувствовать, даже пережить? Эти женские капризы! Лучше ничего не отвечать. Да и жарко. Пора воду носить. Час, другой постоит на солнышке, согреется, ближе к шести можно и поливать. Жена ответила за него:
— Мне никогда не приходило такое в голову, а теперь я думаю: хорошо это или плохо? Я часто говорила себе: дура, у тебя все есть… Уходить надо куда-то, — сказала жена. — Это «куда-то» надо готовить, оснащать. Отсутствие личной жизни, моей личной жизни, — уточнила Лидия Васильевна, — превратилось в особую разновидность личной жизни. Я есть только тогда, когда меня нет, понимаешь, о чем я? Вполне уверена — ты бы заметил мое отсутствие. Выглянул бы Гошка и непременно спросил: «Пап, где мать? У меня джинсы рваные». Ты бы сказал: «Не знаю», не поднимая головы, это у тебя такая манера скрывать досаду, когда тебя отрывают по пустякам. Я к этому привыкла. Надо бы сказать: смирилась. Нет-нет, привыкла, так лучше, безболезненнее. Я знаю, ты мне верен. Бабник не твое амплуа. Мы такие, мы времени требуем, внимания, денег… Это ж надо сказать такое: зачем жить? Ушла женщина, и все рухнуло, жизнь потеряла смысл. Ну, был бы старик… Сколько ему? Лет сорок пять. Что такое для мужчины сорок пять?
Он слушал с досадой. Ей непременно хочется думать, что ее личная жизнь не удалась. Слишком длительная благополучность однообразна и утомительна. Когда все время хорошо, желаешь даже, пусть будет чуть-чуть плохо. Не сколько-нибудь, а именно чуть-чуть. Человеку потребен контраст, реальные страдания, которые он может вписать в свою биографию. Исповедуется всякий, и благополучный тоже. Благополучному человеку и страданий желается особых, которые можно зачислить в актив, но не пережить. Обезболивающие таблетки в обертке страданий. Удобно, престижно: спросит кто — комплект страданий при тебе, развернул, показал — мои.
Он посчитал за лучшее отмолчаться. Тема личных взаимоотношений стала у них слишком частой. Что она там говорит?.. «Понять, истинным ли было счастье, возможно, лишь потеряв его». Глупости. Даже там, в другой, деловой его жизни, он уже слышал нечто подобное: «Преодолевая трудности, мы формируем хозяйственный навык, находчивость, социалистическую предприимчивость. Отсутствие трудностей расслабляет. Если трудностей нет, их надо придумать». Бред какой-то.