По справедливости, не принять он меня не мог. А по душе – господину Каллену не нравилось, когда бабы лезли в мужскую работу, то ли дело, посуду мыть…
Придется доказать ему всю ошибочность подобных взглядов. С тем я и направилась в баронский дом.
Любой дом – отражение его хозяев. М-да, не хотела бы я жить рядом с баронессой, точно не ужилась бы. Дом большой, обстановка богатая, но души в нем – нет. Вообще нет. Холодно, пусто, видно, что люди живут, но словно скользят они где-то серыми тенями, словно вороны над могильной плитой, а дом выдавливает их из себя. Этот дом никого не любит. И дышит как нежилой.
Служанка в платье серого цвета и накрахмаленном переднике с чепцом проводила меня в гостиную. На лице – ни тени улыбки.
Все выстроено по линеечке, по ранжиру, нигде ни пылинки, ни соринки, все до миллиметра выверено. На каминной полке безделушки стоят на строго равных расстояниях от края. Все настолько четко, словно не живая женщина здесь жила, а машина какая, вроде ветряной мельницы.
Ради интереса касаюсь резной ножки стола. Пыль из резьбы выскрести – с ума сойдешь. Я пробовала, я знаю. А тут ни пылинки, ни соринки.
Какого же труда это стоило? И как проверялось?
Как надо загнать, иначе и не скажешь, свою жизнь, чтобы превратиться в такое? В каких рамках держать, в каких ежовых рукавицах? И главное – зачем?
Сзади раздается кашель. На меня с интересом смотрит мужчина лет шестидесяти-семидесяти, больше всего напоминающий цаплю. Я медленно поднимаюсь, отряхивая платье. Приглядываюсь к ауре, к одежде, хотя по возрасту здесь должен быть один такой человек. Но мало ли?
Королевский постельничий? Но ведь в лицо не спросишь.
Ладно, попробуем так.
– Здравствуйте, господин барон.
Не угадала, но и не разозлила. Вокруг мужчины светлеют ровные, холодноватые тона, серые, голубоватые, мелькают зеленоватые искорки интереса, но мало.
– Добрый день, девушка. Я не барон.
– Но… простите, вы не хозяин дома?
– Я дядя хозяина дома. Господин Вирон.
– Простите еще раз, достопочтенный Вирон.
– Уже простил. Кто вы?
Не рассердился. Это хорошо.
– Я расследователь, – я предъявляю бляху и мило улыбаюсь. – Простите за мое любопытство, я увидела восхитительную резьбу по дереву и не смогла удержаться. Сразу видно, что хозяева дома обладают потрясающим вкусом.
Мужчина чуть расслабляется. На сухом лице, словно вырезанном из коры, появляется… нет, не улыбка, оно бы треснуло. Но линии становятся чуть мягче.
– Приятно видеть, что юное поколение так чувствительно к красоте.
Ага, чувствительно оно. Особенно я. Как же.
– Что-то подобное я видела лишь в одном доме. И мне сказали, что это Ферван Альский, – развожу я руками. – Простите, если оскорбила.
Надо же. Улыбнулся. И лицо не треснуло. Но зрелище… улыбающийся деревянный болванчик. Жуть!
– Вы угадали, юная госпожа. Это именно Ферван.
– Быть не может! Это же безумная редкость!
Мужчина качает головой.
– Давным-давно наш предок оплатил ему учебу, за что и получил подарки мастера. Есть еще буфет.
– О! Вы мне его покажете? Умоляю… ох, простите, господин. Я веду себя просто недостойно…