Царевна Софья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

О тогдашних коварных замыслах крымского хана двумя годами позже рассказал освобожденный из татарского плена смоленский шляхтич Фома Поплонский: «Когда государевы ратные люди пришли к Перекопи, Нурадин салтан говорил отцу своему хану: для чего он против тех ратных людей из Перекопи нейдет, а если он, хан, идти не захочет, то он бы велел ему, Нурадину, выйти; и хан сказал: присылал к нему князь Василий Голицын для договору о мире, и он для того против тех ратных людей нейдет, а если это их желание не исполнится, то они, татары, его, князя Василья, и со всем войском, если станет приступать, в Перекопь пустят и без бою всех переберут по рукам, а иные и сами от нужды перемрут, потому что в Перекопи только три колодца воды пресной».^{305}

В такой ситуации решение Голицына вступить в переговоры с крымским ханом было единственно правильным. В русский лагерь явился один из самых знатных татар — Сулеш-мурза, а в ставку хана в качестве заложника отправился Иван Змеев — младший брат верного помощника Голицына Венедикта Змеева. На переговорах русская сторона выдвинула условия мира: «Во-первых, чтобы татары обязались, что не посмеют больше нападать ни на империю московитян, ни на Польшу. Во-вторых, что не будут оказывать туркам никакой помощи против христиан. В-третьих, что никогда не будут больше требовать от Московии ежегодной дани в сорок тысяч рублей. В-четвертых, что они отдадут всех христиан, которых до сих пор взяли в плен».^{306}

Представитель турецкой стороны начал тянуть время, прекрасно понимая, что в данных условиях оно работает против русских. «Сулеш-мурза, — пишет Невилль, — желая продержать московитов до следующего дня и хорошо зная, что такое большое войско не может долго оставаться без фуража и воды, затянул переговоры и удовлетворился тем, что дал некоторую надежду на соглашение. На следующий день он ответил, что хан не хочет других условий мира, помимо тех, на которых он ранее заключил мир с царями (имеется в виду Бахчисарайский мирный договор 1681 года. — В. Н.), что он требует ежегодной уплаты дани и желает, чтобы ему заплатили за три уже прошедших года 240 000 экю (120 тысяч рублей. — В. Н.). Этот ответ не понравился князю Голицыну и, не считая более возможным стоять лагерем в песках, он задумался об отступлении. Из боязни преследования он приказал везти с собой до Каланчака мурзу, который был в его лагере, и оттуда отослал его обратно и получил взамен своего заложника».{307}

В донесении государям Голицын сообщил, что решение об отступлении из-под Перекопа было принято на большом военном совете с участием всех командных чинов: «Бояре и воеводы советовались со всеми генералами, полковниками, ротмистрами, стрелецкими урядниками и пятидесятниками о безводице, и о промысле над Перекопом, и о приступе, для чего уже туры и мешки с землею были готовы; все чины единогласно отвечали, что служить и кровь свою пролить готовы, только от безводья и от безхлебья изнужились, промышлять под Перекопом нельзя, и отступить бы прочь».

В отдельном письме Софье Голицын сообщал: «Став обозом под Перекопом, объезжали мы все места, где бы найти конские кормы и несоленую воду; кормов не нашли: от самого Колончака всё потравлено; а рек и колодезей пресных на сей стороне Перекопа нет: с правой стороны облило Черное море, с левой Гнилое; в том и другом воды соленые. Хан же со своими поганскими ордами к нам не вышел и, предав перекопские посады и близлежащие села и деревни огню, неоднократно присылал кемана-мурзу Сулешева просить миру, на прежней шерти, поставленной при думном дворянине Василье Тяпкине (то есть на условиях Бахчисарайского договора. — В. Н.). По тем препятиям мы от Перекопа отступили, а в мирных договорах хану отказали, потому что тот мир противен будет Польскому союзу. При обратном отходе до Коирки терпели мы великую нужду от безводья: в Зеленой и Черной долинах воды нет; в самом Колончаке вода самая скудная. И если бы простояли мы под Перекопом еще один день, то ратных людей невозможно было бы отвесть без великого и страшного упадку».{308}

В этом послании главнокомандующий несколько раз покривил душой. Во-первых, ситуация с мирными переговорами, как было показано выше, развивалась совсем иначе. Во-вторых, как отмечал в дневнике Гордон, в реке Колончак было много хорошей пресной воды, а в Зеленой и Черной долинах — сочная трава для лошадиного прокорма. Голицын при желании мог дать войскам отдых в этих местах, а затем запастись водой и вернуться к Перекопу. Неверно также утверждение главнокомандующего в прежних донесениях о «бесхлебье» в русской армии; как уже говорилось, при выступлении из Новобогородицка войска запаслись провиантом на два месяца. Обозы с хлебом во время сражения с татарами 16 мая не пострадали, так что провизии в армии должно было быть достаточно.

Тем не менее Голицын объективно был прав, отступив от Перекопа. Овладение укреплениями, намеренно лишенными защитников, не принесло бы никакой славы русскому оружию, а дальнейший поход вглубь Крымского полуострова был лишен смысла, поскольку русская армия не имела достаточно сил для дальнейших завоеваний безлюдных степных мест, где до самого Бахчисарая нечем было завладеть. Что же касается возможности похода на столицу Крыма, то подобный план в тех условиях был бы явной утопией. Можно сказать, что армия Голицына выполнила свою задачу: сражение с татарами было выиграно, русские войска дошли до Перекопа, который был готов сдаться. Крымский хан, напуганный силой русского оружия, не решился на повторное сражение у входа на Крымский полуостров и запросил мира. Большего успеха в тогдашних условиях достичь было невозможно.

Важно было также учитывать международную ситуацию. Голицын как руководитель внешней политики России был прекрасно осведомлен о желании Австрии и Польши заключить скорейший мир с Турцией. Как верно заметил историк А. П. Богданов, «переступив порог Крыма, Россия автоматически становилась опаснейшим, смертельным врагом Османской империи, позволяла союзникам удачно выйти из войны с одной из мощнейших держав мира».^{309} Действительно, попытка русской армии занять Крымский полуостров неминуемо привела бы к нападению Турции на Россию.

Кроме того, овладение Крымом в то время не имело никакого смысла. Исследовательница Л. Хьюз считает: «В любом случае, завоевание полуострова могло быть только временным ввиду трудностей, связанных с содержанием гарнизона и администрации на сопредельной с Турцией территории. Еще сотню лет Крым был недосягаем для России».^{310}

Несмотря на кажущуюся неудачу, второй Крымский поход, как и предыдущий, явился существенной помощью союзникам в борьбе против Османской империи. Русская армия оттянула на себя крымских и белгородских татар — основного конного войска султана. Крымские походы вынудили турок разделить свои военные силы, бросив 15 тысяч янычар на оборону Азова, Очакова, Шах-Кермена, Кызы-Кермена и других крепостей на Азовском море и в устье Днепра. Отряды донских и малороссийских казаков совершали набеги на турецкие укрепления на северном и восточном побережье Черного моря, вызывая постоянное беспокойство Турции и отчасти отвлекая ее от европейского театра военных действий.^{311}

Софья, в восторге от подвигов любимого друга, писала ему: «Батюшка ты мой, чем платить за такие твои труды неисчетные?.. А раденье твое, душа моя, делом оказуется… Чем вам платить за такую нужную службу, наипаче всех твои, света моего, труды? Если б ты так не трудился, никто б так не сделал».^{312} От имени царей главнокомандующему была послана грамота:

Четырнадцатого июня царь Иван и правительница Софья присутствовали на торжественном молебне в Успенском соборе по случаю вестей о победе армии Голицына над крымцами. Царь Петр решил уклониться от участия в торжестве, поскольку, по убеждению «партии» Нарышкиных, донесения главнокомандующего не содержали в себе «ничего отрадного».^{314} Спустя всего три месяца после падения Софьи новая власть представила отступление русской армии из-под Перекопа в качестве одного из главных примеров «нерадения» Голицына о государственных делах, за что бывший главнокомандующий поплатился ссылкой.

Вскоре после возвращения армии на берега Мерлы туда прибыл окольничий Василий Саввич Нарбеков «с царским милостивым словом и с повелением распустить ратных людей по домам». 27 июня главнокомандующий выехал в Москву; бояре, воеводы и начальные люди также поспешили в столицу за наградами. Голицын получил от Софьи золоченый кубок, золотую медаль, осыпанную драгоценными камнями, «кафтан золотной на соболях», придачу к денежному окладу в 300 рублей и вотчину — село Решма в Суздальском уезде. Бояре, воеводы и генералы также были удостоены золотых медалей (меньшего веса), кубков, кафтанов, денежных придан и вотчин. Полковникам и ротмистрам пожалованы были серебряные ковши, поместья и различные денежные суммы; младшие офицеры получили придачи поместных и денежных окладов.

«Со всею Европою знаемся»

В правление Софьи Алексеевны значительно расширились контакты России с европейскими государствами. В начале августа 1682 года подьячий Посольского приказа Дмитрий Симоновский был послан в Бранденбург, Голландию и Англию с «известительными грамотами» от 9 июня о воцарении государей Ивана Алексеевича и Петра Алексеевича.

Пятого апреля 1686 года находившиеся в Москве польские послы Гжимультовский и Огиньский подали русским государям грамоту бранденбургского курфюрста Фридриха Вильгельма от 23 февраля, советовавшего царям заключить с Польшей вечный мир и союз, «дабы соединенными силами противу общих врагов, турок и татар действовать». Курфюрст со своей стороны обещал «лучшего своего войска несколько отправить для сего святого дела в Венгрию». 5 мая русские государи поблагодарили курфюрста за добрые намерения и известили, что «по желанию польского двора и его, курфирста, для целости всего христианства, при помощи Божией, заключен с Польшею вечный мир и союз противу помянутых христоненавистных неприятелей; о чем нарочные в Берлин в скорости присланы будут из Москвы посланники».^{315}

Весной 1687 года в Берлин был отправлен в звании посланника дьяк Посольского приказа Василий Тимофеевич Посников «как с объявлением о заключенном с Польшею вечном мире и союзе оборонительном и наступательном противу турок и татар, так и с требованием, дабы курфирст послал войска свои в соединение к цесарским противу оных же турок». 16 (26) июня он заключил договор «о воздавании посланникам и гонцам во время их аудиенции достойной чести для пресечения обоюдных споров и противностей», согласно которому бранденбургский курфюрст при приеме российских посланников обязан был выслушивать титулы государей и говорить речи с «именованием» царских величеств «стоя, сняв шляпу, непокровенною главою», грамоты «своими руками, стоя ж непокровенною главою, принять», а во время прощальной аудиенции посланника «стоя ж и без шляпы» своими руками отдать «лист», то есть ответную грамоту царям.^{316}

Получив у курфюрста «отпуск», Посников 9 августа вернулся в Москву, привезя ответную грамоту от 22 июня: Фридрих Вильгельм поздравил царей с заключением мира и союза с Польшей, «уверяя при том, что он от славного и святого сего предприятия, то есть союза противу турков, никогда не отступит».

Двадцать девятого апреля 1688 года Фридрих Вильгельм умер. Его наследник Фридрих III прислал русским государям через смоленскую почту «грамоту уведомительную», датированную 17 мая, о кончине отца, своем вступлении на престол и скорой присылке в Россию нового посольства.

Семнадцатого ноября в Москву приехал чрезвычайный посланник и тайный секретарь Иоганн Райер Чаплич. На царской аудиенции 22 ноября он подал две грамоты от курфюрста. Первая из них содержала кредитив посланнику, а во второй сообщалось о рождении наследника бранденбургского престола (курпринца) Фридриха Вильгельма. Затем Чаплич получил от государей дозволение «говорить о делах с министрами» и «подал на письме» несколько сообщений, в том числе уведомление, что курфюрст, «снисходя на просьбу» их царских величеств, посылал на помощь польскому королю «своих 2000 войск опытных и храбрых, но оные по неизвестной ему причине не были приняты».^{317}

Странные дипломатические казусы связаны с неудачной попыткой России наладить союзнические отношения с Францией. 27 февраля 1687 года из Москвы выехало посольство к французскому и испанскому королям. В его состав входили ближний стольник князь Яков Федорович Долгорукий, стольник князь Яков Ефимович Мышецкой и дьяк Кирилл Алексеев. Их сопровождала внушительная свита — 150 человек. Наказ Посольского приказа, врученный Долгорукому 30 января, предписывал ему уведомить Версальский двор, что в России «с ними, великими государи соцарствует сестра их великая государыня, благоверная царевна и великая княжна София Алексеевна».^{318}

Великие и полномочные послы 30 апреля сели на корабль в Риге и 30 июля достигли Парижа. Как справедливо заметила Линдси Хьюз, «наверно, самым неудачным оказалось посольство во Францию в 1687 г. Русские посланники Долгорукий и Мышецкий прибыли туда в самый неподходящий момент и попытались убедить заклятых врагов австрийцев начать войну с их традиционным союзником — турецким султаном».^{319}

Второго августа послам была дана аудиенция у Людовика XIV. Долгорукий и Мышецкий, «изъяснив подробно о заключенном в Москве с Польшею вечном мире и союзе и объявив государей своих желание быть с ним королем в братской дружбе и в приятнейшем паче прежнего обращении», обратились к королю с речью:

— Русские государи весьма того желают, дабы ваше христианнейшее величество, по прежде начинательному своему доброжелательству, так же и по изображенному в постановлении между Россиею и Польшею вечного мира и союза общему желанию противу врага Креста Святого и всех христиан, благоволил с своей стороны оружие свое воздвигнуть, и военный наступательный производить промысл, помоществуя единогласно или войсками, или деньгами.

Министр иностранных дел Франции Шарль Кольбер маркиз де Круасси «именем короля своего отвечал»:

— Дело сие может управиться и без помощи французского двора. Его христианнейшее величество, наш всемилостивейший король Людовик XIV не может вступить в союз против Турции, так как между императором и им существует незапамятная, вечная вражда. Наоборот, султана и короля объединяют вечный мир и прочная дружба. Какой бы разум и славу король оказал на весь свет, если б стал помогать недругу на друга? Его величество не будет столь неосторожным, он мудр.

Король хотел вручить российским послам грамоту, но она не была принята по той причине, что цари в ней не были названы великими государями. Французы утверждали, что такой титул они никогда не применяли, однако послы не отступали от своего требования переписать документ. Даже несмотря на то, что французское Министерство иностранных дел лишило их обслуги и прекратило выплату «кормовых» денег, послы не сдались и не приняли королевскую грамоту. В отместку Кольбер запретил им проезд в Испанию через территорию Франции. 31 августа русские дипломаты отправились из Парижа в Гавр, а оттуда на корабле отплыли в испанский порт Сан-Себастьян.^{320} 26 ноября они прибыли в Мадрид и 1 декабря получили аудиенцию у Карла II. На озвученную ими царскую просьбу дать в долг три или хотя бы два миллиона иоахимсталеров король ответил отказом и не дал никаких конкретных обещаний по части оказания помощи против турок. 15 мая 1688 года послы вернулись в Москву.^{321}

Двадцать восьмого июня 1688 года появилось правительственное решение по поводу неудачного посольства во Францию:

С этого времени между Россией и Францией прекратилось всякое письменное сношение.^{322}

Шестнадцатого января 1689 года в Москву приехали французские иезуиты Филипп Авриль и Антуан де Боволье с рекомендательными грамотами от французского короля к русским государям и от французского посла в Польше маркиза Гастона де Бетюна к князю Василию Голицыну с просьбой пропустить этих миссионеров через территорию России в Индию и Китай. Через две недели дьяки Посольского приказа вернули иезуитам королевскую грамоту и «паспорты их за подписанием французского и польского королей» с отказом. Им было велено «тотчас ехать обратно тем же путем за границу; и сие для того, что 1) французский король в грамоте своей писал противно и необыкновенно; а 2) что во время посольства князя Долгорукова во Франции, многая им показана противность с безчестием Российскому государству».^{323}