— Промеж друзей, говорят, всякое бывает... да только дружбу их ничто изурочить не может. Завтра с первым лучом Огненной Черепахи ты со своим туменом выступишь к Днепру. И заманишь Урусов сюда, на Калку. Ты знаешь... как это сделать. Помнишь, Стрела, с каким войском от Чёрного Иртыша мы тронулись на Хорезм — царство желтоухой собаки шаха Мухаммеда?.. Где он теперь, сын бесхвостой лисы?
— Кхэ, кхэ... Кончил свою паучью жизнь в вонючем шалаше прокажённого...
— Теперь покажем бородатым собакам «хрисанам», — глаз Субэдэя с рубиновым зрачком вновь брызгал весёлой, ядовитой ненавистью, — хорошие ли мы ученики Потрясателя Вселенной!
Оба полководца рассмеялись; цокнули языком на четыре стороны, коснулись ладонями Матери-земли.
— Поклянёмся, брат, что будем оба твёрдо держаться принятого решения! — с холодной уверенностью скрепил багатур и так вдруг вспыхнул вытаращенным глазом, что Джэбэ будто обдало пламенем.
— Клянусь.
Нойон, выказывая почтение, приложил правую ладонь к сердцу, склонил голову, при этом остро вспомнив вчерашний военный совет вождей в юрте Барса с Отгрызенной Лапой.
Субэдэй-багатур приказал явиться своим десяти тысячникам, Джэбэ-нойон — своим.
Все разместились в Верховной Белой юрте, которая, подобно снежной шапке, возвышалась на седом кряже морского берега. Сидели плотным кругом на войлоках и коврах, по старшинству и значимости. Здесь собрались лучшие из лучших из обоих туменов. Это были красивые в своём мужестве и мудрые в своей зрелости люди. К каждому слову, которое здесь звучало, отношение было особое. Люди, бравшие его, не раз водили в бой свои тысячи — боевые доспехи, знаки отличия, дорогие ожерелья и редкое оружие, снятое с трупов знатных врагов, были красноречивыми свидетельствами их побед.
...Слушали твёрдые, как кремень, слова Джэбэ. Тот, по обыкновению, говорил скупо и сухо, глядя поверх голов, и словно что-то видел вдали.
— Главный стан урусов — Киев, богатый город... Завидная добыча. Дома хрисанов для таинств и обрядов огромны. Их крыши и главы с крестами покрыты листовым золотом. Наши батыры обдерут их, как шкуры буйволов, и возле Жёлтого шатра Чингизхана мы поставим коня, отлитого из чистого золота, такого же большого, как его белый жеребец Сэтэр[216].
— Ойе-е! Хвала богам!
— Темучину, Посланному Небом, слава!
Над седыми и выбритыми головами тысячников, прославленных воинов и старейшин рассыпались взволнованные голоса, взрывались страстные речи.
— У хрисанов много ханов и беков. Урусы зовут их «конязи». Кхэ! Все они грызутся между собой, как бешеные псы из разных улусов. Монгольскому мечу легко будет напиться их кровью!
— Верно, Хыргис-Нур! Прав и Алтан-Булак! — звенел сталью голос тысячника Тынгыза. — Никто этих «кхонязей» не собрал в один колчан!
— И нет в их станах своего Чингизхана!
— Ойе! Равного Зеленоглазому Тигру монголов во всех трёх мирах не сыщешь!
— Тише! — Джэбэ властно поднял руку. В его бронзовых пальцах было зажато крапчатое хвостовое перо беркута — знак берущего слово: — Моё решение: мы должны, как быстрые волчьи стаи, вгрызться в холку, ляжки, брюхо и горло земли урусов! Пустить кровь из всех жил, предать Русь огню со всех концов и захватить златоглавый Киев, пока... — Джэбэ осёкся, словно напоролся на медвежью рогатину.
— Что «пока»? — насторожился Субэдэй, хищно нагнув, как коршун, клювастую голову.
— Ты знаешь... — холодно отрезал Джэбэ и, полуобнажив белые клыки зубов, процедил с досадой: — Ответ на наше послание… ещё не пришёл из Золотой Юрты... Кто знает, может, Единственный и Величайший прикажет ждать его «копыт» и «мечей»!
— Хай, хай... — зароптали молодые. — Может статься и так: Непобедимый сам возжелает войти в Киев!
— Отберёт у нас славу!..
— О защита нашего тумена, Субэдэй, твоей славе не суждено умереть! И ты, бесстрашный Джэбэ Стрела, — заискивающе начал тысячник уйгур Ляо. — Не допустите жирной добыче вырваться из наших когтей. Мы уже брали высокостенные, неприступные города!
— И Самарканд! И Бухару, и Гургандж!
— Отрар, Сыгнак, Суяб и Баласагун![217] Возьмём и Киев!
Внезапно в юрте Совета сама собой взялась тишина. Все покосились на молчавшего Субэдэя, ожидая, что скажет сей хитрый и осмотрительный Барс с Отгрызенной Лапой.
Он сидел неподвижно, как китайский божок, поочерёдно царапая колючим глазом каждого. И от его цепкого, как ястребиный коготь, взгляда не ускользали ни дикие, воинственные взоры, которыми порою обменивались тысячники, ни мучительная растерянность и досада, написанная на многих лицах. В четвёртый раз золотая пиала с белоснежным кумысом монгольской кобылицы холодила священной прохладой его скрюченные пальцы, и в четвёртый раз язык его был нем, а глаз лениво разглядывал замысловатый рисунок на персидском ковре.
Собравшиеся уже не чаяли услышать голоса легендарного полководца Чингизхана, когда кумыс в чаше качнулся — Субэдэй поднялся. В юрте наступила гробовая тишина.
— Верно говорят в наших краях: «У камня нет кожи, у человека нет вечности»[218]. Нам следует торопиться. Скоро наши уши услышат гром литавр и боевых труб, и мы вырвем собачьи сердца из груди урусских конязей. «Победа и слава нам, огонь и смерть врагам» — завещано нам мужественными предками, батырами Священного Онона и Керулена. Но не так-то просто будет разбить урусов, как полагает мой младший брат Джэбэ.
[216] «С одной стороны Золотого шатра у золотого прикола стоял белый жеребец по имени “Сэтэр”. У него были огненные глаза и серебристая белая шерсть под чёрной кожей. Он никогда не знал седла, и ни один человек не садился на него. Во время походов Чингизхана — по объяснению шаманов — на этом белоснежном коне ехал невидимый бог войны Сульдэ, покровитель войска монголов, и вёл их к великим победам» // Ян В. Чингизхан.
[217] Древние города казахов; в 1218-1220 гг. они были завоёваны и разграблены татаро-монголами. Это завоевание надолго задержало развитие экономики и культуры племён и народностей, населявших Казахстан. В результате нашествия монголов среди других разгромленных культурных центров был уничтожен город Отрар, а вместе с ним сожжена ценная библиотека.
[218] Монгольская летопись «Алтай Тобчи».