17.10.2010
Несогласный
Ты – против. Всегда был и планируешь оставаться и впредь.
Ты был против такого огромного количества вещей, что уже давно перестал вести им подсчет. Ведь, когда ясно направление, отдельные фрагменты пути становятся уже не столь важны, верно?
Ты был против политиков с момента поступления в институт – а, может быть, еще даже пребывая на школьной скамье. Все они казались тебе такими мелочными и недальновидными засранцами, что терпеть их просто не было мочи. Именно поэтому ты всегда столь ревностно смотрел многие их выступления, внутренне споря и дискутируя с каждым из них и со всеми одновременно, какой бы монолог они не вели с тобой с экрана твоего телевизора. Ты был хорошей аудиторией.
Если тебе не изменяет память, ты был против всей образовательной системы с самого момента попадания под ее жернова. Накопленные человечеством «знания» всегда казались тебе грудой немыслимого хлама и совершенно бессвязных фрагментов информации, больше напоминающих непереваренные остатки пищи ума какого-нибудь очередного популярного ученого, дерзнувшего сваять на коленке школьный учебник. Школьная система казалась тебе чудовищной пыткой и форменным издевательством над здоровым детским желанием бегать, плясать, резвиться и радоваться жизни. Но тебе во что бы то ни стало нужно было поступить в институт, и ты послушно сидел за школьной партой и домашним рабочим столом дни и ночи напролет. Ты был хорошим учеником.
Конечно же, ты был против множества современных тебе ваятелей безвкусия, что каким-то немыслимым образом и поправ все законы человеческой совести и безгрешности решили пролезть по головам других на самосотворенный Олимп, по недальновидности спутав его с болотом. Творчество многих из них ты считал попсой, совершенно не заслуживающей ничьего внимания. Может быть, именно поэтому ты столь часто упоминал о них в разговорах с твоими друзьями, часто сокрушаясь о том, что искусство почти убито. А что сделал ты для его возрождения? Ты был хорошим критиком.
Да, разумеется, ты никогда не встречал непродажных чиновников, потому что это оказалось бы столь губительно для лелеемой тобой картины праведного несогласного, нещадно обличающего врагов и, собственно говоря, вполне удовлетворяющегося лишь этим. Ты кричал в уши глухим и писал жалобы на слепых для безразличных. Ты рубил одну голову монстру, а на его месте тотчас же появлялось две новых. Этим, собственно, все и заканчивалось – система вновь брала верх, истощая твою решимость и мужество. Поэтому однажды ты плюнул на них всех со всех видимых тебе колоколен – этакий прощальный реверанс в сторону многоголового монстра. Монстр же лишь услужливо оскалился всеми сохраненными к тому моменту новыми головами. Ты был замечательным винтиком в механизме бюрократической махины.
Ты был против священников, создавших из Бога фетиш и нещадно торгующих им в своих богодельнях – но какими же добрыми делами, являющимися проявлением действительной веры, ты украсил свою жизнь и жизнь близких тебе? Стала ли твоя и их жизнь пением – не заунывным церковным, но ежедневным сердечным?
Стоит ли говорить о том, что ты был против огромного множества других самых неприглядных обстоятельств действительности, для перечисления которых не хватило бы ни сил, ни времени?
Против, против, против. Это стало почти бессознательной реакцией. Ты научился говорить «нет», не научившись говорить «да». И ситуаций для твоего «да» в твоей жизни больше не стало. Они стали внутренне не нужны.
Так, сам того не ведая, в осуждении своем ты продолжал жить той самой как-бы-жизнью, столь тебе противопоказанной. Ты ругал тьму, но не хвалил свет. Ты отрицал зло, не впитывая добра. Ты разрушал считавшееся грязным – но строил ли чистое на его месте? Ты отрицал, не предлагая ничего взамен.
Ты стал великим критиком – критиком от всей непробужденной души. Поносителем всего и вся, но не созидателем лучшего. Ты остался теплым, так и не став горячим – горячим от всего сердца своего. Дабы вырастить что-то вовне, сначала требуется взрастить это в своем собственном сердце. Но что ты мог в нем взрастить? Твоя сердечность продолжала оставаться лишь нерожденным потенциалом.
Так было раньше – но жизнь начинается именно сейчас. Она начинается со слова «да» теплящейся любви в твоем сердце. Это твоя жизнь. Твой ход, критик.
26.02.2012
Одинаковые
– Да, мистер Сэмьюэл, я обращаюсь именно к вам! Какого, извините за иносказательность, черта вы решили проигнорировать этот вопиющий случай нарушения устава нашего учебного заведения? Разве не в ваших задачах находится ведение и блюдение всяческой нравственной чистоты и добропорядочности, а также и душевной необремененности наших многоуважаемых учащихся? Разве не на вас лежит ответственность за поддержание в них чувства внутренней универсальности, единообразия и преклонения перед нашим руководящим авторитетом, перед нами, ведущими их и направляющими во их собственное всеобщее благо?
Да, мистер Сэмьюэл, они уникальны – как уникальна каждая пылинка, нашедшая себе пристанище на каком-нибудь древнем и никому не понятном фолианте. Они уникальны так же, как уникальна каждая песчинка в пустыне, каждая капелька в луже, каждый кирпич в стене, каждая соринка в моем глазу, каждая заноза в пятке, наконец! Вот, скажем, микробы, мистер Сэмьюэл… Скажите – ведь эти создания уникальны и неповторимы, правда? Ведь они в высшей степени самодостаточны и не терзаются этими самыми ненужными вопросами о смысле бытия, своем прошлом, настоящем и будущем… Они даже не терзаются вопросами о собственной природе – и гляньте притом, насколько смертоносными и сильными способны они быть в своем единстве! Единство как средство почувствовать себя самодостаточным, как возможность ощутить свое «я» частью чего-то большего, чего-то общего, непоколебимого, несломимого, всесокрушающего…
В этом и состоит их единство в однообразии, мистер Сэмьюэл, – единство устойчивое, обоснованное, нами направляемое. Катарсис, мистер Сэмьюэл, это подлинный катарсис – чувствовать себя винтиком или шестеренкой в таком выверенном и совершенном механизме, который они сами и воздвигают руками и умами своими вот уже столько тысяч лет!
– Но, товарищ Направляющий, не лучше и заманчивее ли бы было предоставить возможность каждому из наших учеников попытаться нащупать свой собственный путь, реализовать свой собственный потенциал через раскрытие данных им творческих даров?
– Вы говорите прямо как мой предшественник, мистер Сэмьюэл, – а он не смог удержаться на моем нынешнем месте и года, хочу вам напомнить. Да и о каких таких творческих дарах вы изволите говорить? Уж не о тех ли писаниях, что творили так называемые писаки прошлых десятилетий? Или, быть может, об этой самой душераздражающей и тревожащей музыкальной «классической» белиберде? Или эти самые так называемые «живые» картины? Или, быть может, все эти дурацкие каменные изваяния? Бросьте, Сэмьюэл, ни этот, ни тысяча и один другой способ подобного индивидуального самовыражения не способен передать и грамма ощущения той мощи, которая дается нашим ведомым в моменты торжества их коллективного однообразного бессознательного!
Поймите, осознайте уже, наконец, Сэмьюэл, что ежели каждый болтик в часовом механизме и каждая шестереночка была бы своих собственных, выбранных только ею и ею же сформированных диаметров и размеров – подобный механизм не смог бы работать, Сэмьюэл. Время бы остановилось раз и навсегда! Система перестала бы работать, все пришло бы в полнейший хаос! Зачем вам этот хаос коллективного сознательного? Вся наша система образования и воспитания и построена с целью недопущения подобных эксцессов, Сэмьюэл, с целью полнейшей унификации и стандартизации индивидуального сознательного, с целью его вышлифовки и огранки до состояния сверкающего бриллианта!
Мы помогаем булыжникам почувствовать себя алмазами в общей массе подобных же им. Мы как мастера своего дела стачиваем каждую резкую грань, каждую ненужную выпуклость, каждую несносную остроту и превращаем их в универсальный, одноразмерный, почитаемый и уважаемый, респектабельный и сияющий камень! Да что камень – подлинный алмаз, шестеренку, винтик в самом совершенном социальном механизме. Мы даем им ощущение нужности, общественной полезности взамен этих глупых и дурацких чувств собственного одиночества и покинутости всеми, кое образуется у тех неразумных, что дерзнули отказаться от нашего мастерства и пойти собственной жизненной стезей. Они практически счастливы, потому что практически нужны, а мы практически помогли им в культивации этой самой практичности.
Мы умело ограничиваем число их, трудящихся в разных отсеках нашей системы, разных сферах – мы даже практически объединили их друг с другом на почве взаимовыгодности и взаимополезности. Они взаимозависимы и взаимообъединены, Сэмьюэл, – но не по воле собственной и сердечной, а по критериям в высшей степени практически-деловым, экономическим, производственным. Конечно, подобное единство есть иллюзия – именно поэтому в их среде столь неизбежны и неистребимы войны друг с другом.
Мы даем им смысл жизни, Сэмьюэл. Уже с детских лет мы прививаем им «взрослые» взгляды на нее, лишающие их всякого праздного творческого безвкусия, всякой неполезной внутренней расслабленности и расхлябанности, всяческих глупых и нелепых детских радостей и восторгов… Уже скоро, Сэмьюэл, мы будем вкладывать в мозг наших будущих отпрысков всю многовековую тяжесть и мощь накопленных нами знаний уже незадолго после рождения этих детей. Они станут идеальными членами нашего объединенного и унифицированного социума, будут знать свое определенное нами место в нем уже практически сразу после своего появления на свет.
Мы позаботимся о том, чтобы они не знали ни голода, ни излишних тревог и волнений, чтобы жизнь их текла в высшей степени размеренно и однообразно, была выверенной и предсказуемой, стабильной. Мы пойдем даже дальше и со временем уничтожим все созданные этими творческими девиантами прошлого творения, дабы пагубное сомнение не закралось в души наставляемых нами, дабы они никогда не испытали того зловещего творческого экстаза, что порой отвращал от общей социальной гармонии однообразия некоторых из них в прошлом.
Вы же понимаете, Сэмьюэл, что мир, в котором творят несколько тысяч, а все остальные поголовно и подушно потребляют, отрыгивают и сплевывают в этих творящих ошметки пищевого духовного балласта – что этот мир лишен гармонии и состоятельности? Что мир с унифицированными канонами, нормами жизни, труда и творческих изысков гораздо более совершенен? И именно в строительстве этого мира вам и предстоит ныне участвовать, ежели вы, конечно, не желаете оказаться на месте тех немногих, что еще совсем недавно на моей памяти выступили против… Погибнуть ни за что, хоть и ради чего-то?
Ну, что скажете, Сэмьюэл? Почему же вы так тягостно молчите? Вы не согласны со мной?
22.07.2011
Они сказали “нет” своему миру