А Томаш думал о Килли. Точнее, он старался не думать, но маленький северянин номер два все никак не выходил из головы. И от этих мыслей становилось и сладко, и грустно. И противно. От самого себя. Хорошо Имре — никому ничего не обязан и радовался, ублюдок.
А Томашу все не до смеха.
Он выстрелил, и стрела попала ровно в центр мишени. Никто особенно не восторгался — не единственный случай за этот вечер. Томашу показалось, что он почувствовал на себе взгляд, но не отвлекся. Вторая стрела заняла место аккурат рядом с первой. Зрители немного притихли — это достаточно серьезная заявка на победу, на соревнование с Йерге отдельно за звание победителя. Но после того, как Томаш в третий раз отпустил тетиву, толпа взорвалась: и южане, и северяне дружным громом. Все сомнения испарились, как утренний туман. Третья стрела попадала не просто в мишень — она попала в первую, раздробив ее на щепки, вклинилась в острие и застряла там.
Но выражение лица Томаша не изменилось. Он коротко повернул голову к окну крепости, а потом развернулся и пошел на свое место, не обращая внимания ни на поздравления, ни на ажиотаж, ни на Имре, который требовал поделиться с ним Шардоне.
Томаш с остекленевшим взглядом рассматривал снег и всполохи света от факелов на нем. Лед и огонь создавали нечто завораживающее и гипнотическое, две совершенно разные, противоречивые стихии, которые вместе были так красивы. Он перевел взгляд на Стево и Джея. Те стояли обнявшись, смеялись и шутили.
****
Маленький северянин номер два полусидел в постели и чистил апельсин. Он вздрогнул, когда услышал, как дверь в его комнату открылась, и повернулся.
— Я тебя видел, — негромко сказал Томаш вместо приветствия, глядя на измученное лицо Килли.
— Если это претензия, то довольно смехотворная. Я у себя дома и мне вполне позволено смотреть в окно, — хрипло из-за больного горла проговорил Килли. Он лишь мельком окинул Томаша взглядом и опять занялся апельсином. — А если ты решил похвастаться, что у тебя хорошее зрение, то поздравляю. Это, впрочем, и так понятно, ты же выиграл турнир по стрельбе.
Томаш злобно усмехнулся, вдыхая запах Килли, перемешанный с апельсином.
— Оставь свои ехидства. Ты знаешь, что я здесь не хвастаться и тем более не претензии тебе предъявлять. Я пришел поговорить. Начистоту. Я не хочу недомолвок, — он прошел внутрь и остановился напротив Килли, у изножья кровати. — Тебя выдадут замуж за северянина. Вы будете тихо-мирно жить. Ты будешь рожать ему детей и вышивать цветочки. Со мной такого не будет. Со мной у тебя вообще все будет хер пойми как и через что. У меня неблагородное происхождение. Моей семье ты не понравишься. Когда они тебя увидят, будут пытаться превратить в слугу, перекроить под южные нравы, захотят, чтобы ты сидел дома с детьми. Причем, не только со своими, вообще со всеми детьми, а еще — убираться, готовить и едва ли не пахать. И я ненавижу детей. Я южанин. Я очень южанин. Я могу быть грубым, вспыльчивым и жестким. И вот, зная все это и еще миллиард препятствий, которые непременно возникнут, ответь мне. Так ли я тебе нужен? — проговорил он на одном дыхании, но неторопливо, не сбивчиво и не нервно. А затем чуть резковато дернул рукой, чтобы оберег из крови Ледяного Змея перекатился ему в ладонь, и начал перебирать его пальцами.
Килли внимательно выслушал слова Томаша, даже ни разу не перебил и не фыркнул. Он потянулся к кувшину и налил себе воды.
— Нет, я вообще не знаю, зачем ты пришел, ведь меня из своего шатра ты выгнал, — буркнул Килли, смочив горло. Глотать ему было больно, и он морщился. — Но теперь стал догадываться. Твоя работа советником не слишком прибыльная, и ты решил поработать свахой? Уже и какого-то северянина мне сосватал, — он положил первую дольку в рот, пережевывая. — Кстати, против тебя я могу добавить, что твоя семья мне скорее всего тоже не понравится. Да они мне уже не нравятся, даже по описанию и по тому, каким обидчивым придурком тебя воспитали. Да-да, грубый — видели, вспыльчивый — ага, знаем, жесткий — просто вишенка на торте в отвратительности твоего характера. А хочешь при этом… как там было? Верного, адекватного, умного и… доброго! Охренеть просто! Какое счастье, что я не соответствую ни по одному из этих пунктов. А с чего ты взял, что ты можешь быть мне нужен? Вовсе нет! Я хочу, чтобы тебя съели волки!
— Перестань ломать комедию, — Томаш чуть нахмурился и, так как в комнате было довольно тепло, снял перчатки и шубу и отбросил их на стул. — Ты не хочешь, чтобы меня сожрали волки, и даже не хочешь, чтобы я так считал. Так что ответь мне раз в жизни серьезно и искренне, а потом выебывайся дальше хоть до конца дней своих, — он подошел к кровати сбоку и, не давая Килли времени на осознание или сопротивление, приложил холодную ладонь на его горячий лоб, чуть придавливая к подушке. Во-первых, чтобы облегчить тому жар. Во-вторых, чтобы тот вспомнил его запах. И, в-третьих, чтобы коснуться. Коснуться этого долбанного омеги, которого хотелось убить нахуй. Убить и коснуться все это время. — Разумеется, я тебе не нужен. И, разумеется, мне не нужен ты. Но вот только когда я выйду из твоей комнаты — пути назад больше не будет. Либо я выйду отсюда твоим альфой, либо человеком, который больше никогда не посмотрит в твою сторону. Так что побудь искренним хотя бы минуту и ответь мне: да или нет. Готов ли ты превращать свою жизнь в хер пойми что — рядом со мной?
Килли улыбнулся и перехватил ладонь, прижимая ее крепче ко лбу. Да, его мутило, и недомогания были совсем нешуточные. Но главное — Томаш здесь, его ладонь у Килли на лбу, и он ведет себя достаточно раскованно и властно, чтобы понимать — для себя он уже решил.
— Я не понимаю, зачем ты спрашиваешь? Ты думаешь, я неожиданно прозрею и меня напугает хер пойми что? — уточнил Килли, прикрыв глаза и поудобнее укладываясь в постели. — Я же сказал, что лучше меня омеги тебе все равно не найти. Так что да! Я хочу быть с тобой. Если надоешь, всегда можно отравить или сбежать на Север.
— Бестолочь, — все так же сурово сказал Томаш, но это было уже чисто на инерции.
Кажется, он не злился. Или злился. Он толком не понимал, что чувствует: эмоций настолько много, все они такие сильные… Самое верное решение выразить их через что-то физическое. Например, поцелуй.
Кажется, первый поцелуй после долгой разлуки должен быть не таким. Он должен быть мягким, нежным, ласковым, воплощающим любовь и доверие. Но, черт, и омега должен быть верным, добрым, умным и далее по списку, а альфа при этом северянине не должен быть южанином — и это как минимум. Так что поцелуй был под стать всем этим странностям — дикий, жадный, властный, жаждущий и вообще — хер пойми какой. Но их обоих устраивал.
— Чтобы больше никаких побегов. Это первое. Второе — Стево против омег в армии. Но я хочу, чтобы ты был всегда со мной. Представления не имею, как это устроить, но я устрою. И третье — немедленно выздоравливай. Это приказ. Ты мне и без того не нужен, а больной — тем более, — строго и жестко проговорил он. — И еще кое-что. Если ты вздумаешь мне изменять — в твоих интересах, чтобы я об этом никогда не узнал.
— Я думаю, Джей не собирается отпускать меня от себя. А еще, ты не можешь мне приказывать! Слишком много привилегий для поправляльщика подушек! — усмехнулся Килли, опять потянувшись за водой.
— Ну, Джей не отпустит тебя, я не уйду о от Стево, а Стево не оставит Джея одного надолго. Так что, по идее, все нормально получится, — он выдохнул, облизал губы и потер рукой переносицу. Теперь, когда агрессия больше не поддерживала в нем силы, он ощутил усталость. Почувствовал себя, как Стево: вроде активным и бодрым, но угасающим буквально за мгновение, как только оказывался дома. На Юге. Томаш, видимо, тоже нашел свой дом — рядом с чертовым маленьким северянином. Без номера. — И что значит, не имею права приказывать? Еще как имею. Ты мой омега — сам согласился. Вообще имею право делать с тобой все, что хочу. Вот хочу вот так сделать — и сделаю… — надменно произнес он и прилег рядом с Килли, запуская руку под одеяло, чтобы погладить впалый живот и бока. — Ну и попробуй мне тут еще сопротивляться.
Килли подвинулся на кровати, чтобы Томашу было удобнее лежать с ним, все же она не предусмотрена для двоих. Он громко мурлыкнул от прикосновения к животу и мимолетно чмокнул его в висок, прежде чем закрыть глаза.
— Ничего я не твой. То, что ты тут разлегся, еще не делает тебя моим альфой. Джей вон тоже недавно так лежал, и ничего, моим альфой от этого не стал, — прыснул он лениво и сонно.
— Цыц.
****
Диас провел ладонями от плеч вниз по спине Имре, растирая ароматное масло и разминая мышцы. Он был крайне собой доволен и видел массу отличий по сравнению с тем состоянием альфы, когда они впервые оказались здесь вместе.
— Думаю, тебе стоит больше упражняться в стрельбе. Иначе Джей, когда неприменимо потащит тебя на охоту, подстрелит больше дичи, чем ты, — тихо, тягуче проговорил Диас. Он не снимал рубашку. Но Имре этого, вроде бы, и не нужно было. Его волновали ноги омеги и его распущенные волосы, а эти два условия были соблюдены в полном объеме.
— На что ты намекаешь? — как бы недовольно прищурившись, спросил Имре, как бы недовольно сжимая пальцами бедро Диаса. — Я, по-твоему, плохо стреляю? Вот, значит, как? Я стрелял получше многих твоих северян! И в птицу-то уж точно попаду, так что нечего пугать меня своим мальчишкой. К тому же, я не большой фанат этих дел. Зачем мне стрелять? Я уже старый. Джей и должен настрелять дичи больше меня, так как он молод. А на войну я больше никогда не пойду — так что этот навык тем более мне бесполезен, — лениво и путано болтал он.
— Стрелять ты должен лучше всех хотя бы потому, что я за тебя болел. Это недостаточная причина? — Диас выгнул бровь и наклонился, чтобы поцеловать Имре в губы, чуть прикусив нижнюю и закрыв их лица своими волосами. Он поставил пальцы на виски альфы и принялся выводить там кружочки, одновременно разминая затылок. — И если ты еще раз скажешь, что уже старый, мне придется найти себе кого-то помоложе, — пригрозил он.