Наследие: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Стоило мне ступить на борт катера, я становился по-настоящему счастлив. И это можно счесть моей личной заслугой, поскольку, невзирая на благородную роль капитана судна, я страдал от морской болезни. И ни одно лекарство, ни одно средство не могло умерить тошноту. Когда море волновалось, я чувствовал, что все внутри меня тоже приходит в волнение и что сейчас придется немедленно выбросить за борт все лишнее, что я имел слабость проглотить накануне. Я метал пищу с чисто английским тщанием и регулярностью. И это на своей собственной палубе. Но ходить по морю я любил сильнее всего на свете. Я всегда имел при себе пакетик с мятными пастилками Ficherman’s Friend, такими мощными, что их силой можно было поднять якорь. На пакете были напечатаны следующие слова: «Never by without a friend», — так подумал фармацевт Джеймс Лофтхаус, когда в 1865 году создал пастилки Ficherman’s Friend специально для моряков, которые в любую погоду выходят в открытое море. Эти намеки были полны смысла и тайных обещаний для меня, ведь я был врачом. Я представлял себе изможденных и синюшно-бледных моряков, вцепившихся в поручни, которые мгновенно оживают под воздействием волшебных пастилок Джеймса Лофтхауса. Каким бы ни было состояние моря, отчаливая от пристани, я совал за щеку это снадобье, состоящее из сорбита, аспартама, стеарата магния и ментолового масла, и ждал от него чудес.

Оставив по правую руку Норт-Бей-Виллидж, я выплыл на середину бухты и тут заметил нечто на поверхности воды в сотне метров от корабля. По логике вещей, это должна была быть большая рыба, но, даже глядя издалека, я понял, что тут какое-то совсем другое животное, которое к тому же явно не слишком любит воду.

Я направился к нему и, когда оказался совсем близко, выключил мотор. Это был пес. Маленькая собачка, килограммов пятнадцать, не более, которая колотила по воде передними лапами, чтобы держаться на плаву; широко раскрытые глаза отчаянно вглядывались в окружающий мир, лихорадочно цеплялись за жизнь, как два рыболовных крючка. Я обходным маневром на малой скорости вырулил к нему боком, перегнулся через борт, схватил его за передние лапы и втащил на палубу. Он через силу попытался отряхнуться. Я завернул его в большое банное полотенце и положил рядом с собой на скамейку, а сам взялся за руль. В его взгляде что-то изменилось, ужас уступил место усталости, он бессильно приподнял голову, остановился на мне долгим оценивающим взглядом, а потом, словно мы прожили вместе долгие годы, уткнулся мордой в мою ляжку и мгновенно уснул.

Судя по месту, в котором мы находились, и расстоянию, отделявшему нас от самого близкого берега, было очевидно, что этот пес, обыкновенная уличная дворняжка, в любом случае ни разу не водолаз, никак не мог добраться сюда вплавь. Его просто выкинули за борт. Я огляделся — кроме моего «Лентяя», в бухте были еще три яхты. Все они направлялись на север. На шести узлах, которые можно было выжать из моего старенького мотора, было нечего и думать о том, чтобы их догнать; оставалось развернуться и двинуться к понтону, чтобы посмотреть, в каком состоянии собака и чем я могу ей помочь.

Как только кораблик остановился и мотор замолк, пес тотчас же проснулся и сладко потянулся, словно весь день приятно отдыхал на пляже. Шерсть его была еще мокрой и слипшейся, выглядел он не пойми как, и на нем не было ни ошейника, ни клейма. Он выскочил из катера, уселся на понтоне и посмотрел на меня, словно спрашивая: «Ну, а теперь чем займемся?»

Я открыл дверцу автомобиля, и он вскочил на пассажирское сиденье. Вот так жизнь подстраивает встречи между человеком и собакой, невероятным образом заставляет перекреститься их непересекающиеся траектории одним воскресным зимним днем прямо посреди бухты — тогда как логика требовала бы, чтобы человек плыл да плыл на север, глядя прямо перед собой, а собачка так и утонула бы чуть в стороне, выбившись из сил.

По дороге домой я погладил его по мордочке. Он не проявлял ни малейших признаков настороженности — как будто знал, что человек, спасший его из пучины вод, не может быть злым. Никто не станет его искать, не придет за ним. Он смело может оставаться со мной, если захочет. Я назову его Ватсон.

Я не проверял почтовый ящик уже два или три дня. Но писем особенно и не накопилось. Всего три, одно из Франции. Я узнал почерк отца на конверте. Внутри были две фотографии. На одной — папин кабриолет «Triumph Vitesse MK2» 1969 года, вид сбоку. На второй — очень четкое изображение счетчика-одометра на приборной доске, который показывал количество пройденных миль, а не километров с числом 77777 на нем.

И ничего, кроме этого. Ни словечка.

Последнее послание от отца относилось к самому началу моей жизни здесь, в Майами, в 1983 году. В нем не было ни изображений кабриолета, ни шуточек с одометром, всего лишь несколько слов: «Когда-нибудь ты станешь моим наследником».

Я приготовил для Ватсона праздничный обед в честь прибытия высокого гостя, а затем уселся на диване, чтобы подробнее изучить две фотографии, присланные Адрианом Катракилисом, попытаться найти там некий знак, ключ к расшифровке, который помог бы мне разобраться в причудливых узорах из извилин папиного мозга. После четырех лет молчания, неведения и безразличия он прислал мне фотографии своей старой машины.

Правый руль. Цвет — синяя полночь. Руль с тремя тонкими металлическими перемычками. Счетчик Смит. Автоматическая коробка передач. Кнопка «овердрайв». Два литра. Шесть цилиндров. Масляный карбюратор SU.

Я вспомнил историю появления этой машины, вспомнил все обстоятельства, при которых она возникла. Я всегда считал ее невероятно грустной.

Я вспомнил, как в последний раз увидел мать, сидящую за рулем.

Я вспомнил специфический шум глушителя.

Я вспомнил заостренную, коническую форму передних крыльев и расположение близко посаженных фар, которые придавали физиономии машины упрямое, насупленное и подозрительное выражение.

77777 миль. 125169 километров. И что?

Ватсон, подобно хаски в снегах, обернулся трижды вокруг своей оси, а потом плюхнулся на диван рядом со мной; шерсть его была еще влажной, а память хранила запах моря, рыбы и машинного масла — запах бухты, этот запах реял в воздухе и окутывал нас невесомым, но вполне ощутимым облаком, чтобы напомнить, что же нас объединило и откуда вообще мы оба с ним взялись.

На часах — 15:30. Сегодня я не пойду на игру. Передо мной — собака и две фотографии. Я подумал, что дырявый пол автомобиля может представлять опасность для Ватсона. Нужно запаять днище, чтобы можно было спокойно ездить. Здесь это запросто, кубинские автослесари в таких делах хороши.

На часах — 15:30. Я еще этого не подозревал, но мне оставалось совсем немного времени, чтобы насладиться жизнью. Которую я сам себе построил с помощью инструментов детства и юности.

Всего-то несколько часов.

С дивана я увидел, что замигала лампочка на автоответчике у входной двери. Она мигала с самого моего приезда. Мигала так, как сотню раз до этого, пока я жил здесь, в этом доме. И всегда меня ждали какие-то малозначащие новости, кто-то просил подвезти на игру в «Джай-Алай», кто-то предлагал сходить после работы попить пивка, или Нервиозо хотел рассказать мне про последнюю вечеринку с успешным quimbar y singar, или Дружественный Автосервис на 2-й авеню сообщал мне, что машина готова и можно забирать. Телефонный поток стандартных сообщений повседневной, обычной жизни.

Года два назад, вернее чуть больше, время от времени позванивала одна женщина. Звали ее Сорайя Луэнго, она работала в Майами Сити Холле, была служащей отдела закупок. Эта организация курировала почти все закупки в городе, от пачки бумаги до парка пожарных машин. Сорайя была обычным торговым агентом, как все, к ней приходили представители компаний предлагать свои товары. По правилам, которые предписывала мэрия, все переговоры велись или на английском, или на испанском: администрация требовала обязательного билингвизма. Сорайя несколько снобистски декларировала, что Майами — столица Латинской Америки. И, чтобы доказать свое мнение, каждому встречному-поперечному рассказывала анекдот: «Встречается Рейган с Фиделем Кастро. Кубинский президент спрашивает: „Когда вы вернете нам Гуантанамо?“ А Рейган ему отвечает: „Когда вы вернете нам Майами“». В районе «маленькой Гаваны» эта хохмочка пользовалась бы, вероятно, популярностью, но, к сожалению, многие уже слышали ее раньше.

Мне трудно было четко определить характер наших отношений. С моей стороны все было просто: мне нравилось быть вместе с ней. Нравилось вместе есть, мыться, ходить на корабле, нравилось разговаривать с ней и трахаться, нравилось даже иногда курить самокрутки. Что касается Сорайи, я бы сказал, что основным ее чувством по отношению ко мне было недоумение. Она не могла уразуметь, как человек моего возраста, с дипломом медика мог покинуть страну, город, семью для того, чтобы осесть в Майами и играть в баскскую пелоту — детскую какую-то игру, да еще «придуманную для пастухов». «Ну еще когда баск делает это своей профессией, как-то можно понять. Но ведь ты не баск. Более того, ты доктор! Что с тобой творится?» «What’s wrong with you?» — это было ее любимое английское выражение. И ее «r» во «wrong» раскатывалось громом и цеплялось за все предметы вокруг. Ну а я — довольствовался тем, что улыбался ей и, «wrong» или не «wrong», в тот же вечер или на следующий день надевал перчатку с ловушкой из ивовых прутьев и кидал, принимал и вновь кидал, пока у руки хватало сил, прыгая на «левую стену», если надо было, и возвращал в стойло заблудившийся мячик, как это делают все пастухи.

Когда я увозил Сорайю Луэнго кататься на яхте, я чувствовал, что есть между нами что-то непримиримое, что не может поладить, какой-то камень преткновения. Прежде всего, как все островитяне (она была по происхождению кубинка), Сорайя воспринимала океан как одну сплошную текучую неприятность и, соответственно, наши прогулки — как поиск таковых (называла это dolor en el culo, искать на свою задницу приключений) и крайне редко — как возможность отдохнуть и освежиться. Ее пугала возможность встретиться где-нибудь с акулой или обнаружить возле себя, купаясь, гигантского ската. Поэтому, когда она видела, как я на своей скорлупке с жалким моторчиком выхожу в море, принимая, как святое причастие, пастилки Ficherman’s Friend, орудую трюмным насосом, чтобы сохранить судно сухим, время от времени все же извергаю за борт утренний тост с вишневым вареньем, она громко, чтобы перекрыть шум мотора, спрашивала: «What’s wrong with you?»

Что творилось со мной в эти годы? Если честно, представления не имею. Каждый день я ощущал простое, безыскусное счастье как подарок судьбы. Я чувствовал себя как удачливый игрок, который каждое утро, едва открыв глаза, получает приз. Я немножко стеснялся прямо ей сказать об этом, но в то время ничего, ну абсолютно ничего не случалось такого, что бы мне не нравилось.

Этим летним вечером жара была липкой, удушающей. Сорайя не пришла на свидание, не отвечала на мои звонки. На следующий день я опять попытался с ней связаться — и снова безрезультатно. Потом я день за днем стучался к ней, но дверь была заперта. Я наконец пришел в ее контору в Сити Холле и попросил о встрече с ней. Мне сказали, что она уже три дня не выходила на работу. У консьержа в ее доме, с которым я был знаком, был дубликат ключей от квартиры. Он сходил и проверил: никого нет, но все вроде бы в порядке. Прошла неделя, потом другая. Она так и не объявилась на работе. И дома не появилась. Некоторое время спустя консьерж сообщил, что предприятие по сдаче квартир внаем очистило квартиру от вещей. Но никакого адреса оставлено не было.

Я так никогда и не узнаю, что случилось. Попытался обратиться в местную полицию, но моя история никого не заинтересовала. «Люди приезжают и уезжают, никому ничего не сообщая, таких здесь полно».

Долгие месяцы после ее исчезновения я думал перед сном о Сорайе Луэнго и шептал ей: «Что с тобой творится? What’s wrong you?»

Когда автоответчик моргал в сумерках во времена мейоза и синапсиса всех живых клеток, я представлял себе, что речь идет о чем-то очень хорошем. Но не тут-то было. Я услышал голос, безнадежно, абсолютно французский голос, одновременно четкий и сдержанный, уверенный в себе, практически голос диктора на презентации, и голос этот просил меня явиться как можно скорее в консульство Франции в Майами, 1395, Брикел-авеню. Тон официальный, почти угрожающий. Звонили в то время, когда я был в море. Я попытался дозвониться по этому номеру, но автоответчик выдавал мне только дежурные фразы и расписание приема.