Старые камни все ещё хранили характерный запах рап. Мы вошли в коридор. Густой слой пыли в центре нарушала цепочка темных следов. У всех дверей камер пыль выглядела не потревоженной, у всех — кроме одной!
И Барго без колебаний вел меня именно к ней.
— Открой её, Барго.
Барго повиновался, не говоря ни слова. Он потянулся к ключам, висевшим у него на поясе — большим, неуклюжим деревянным ключам, искусно вырезанным из ленка, каждый длиной добрых девять дюймов.[75] Дверь со скрипом отворилась. Изо всех сил сдерживая охватившие меня чувства, я заглянул в камеру.
С грязной соломенной подстилки поднялся старик, подслеповато моргая глазами и пытаясь разглядеть нас в едва рассеиваемом слабым пламенем факела мраке. Его почти безгубый морщинистый рот вяло зашевелился.
— Я же говорил тебе, говорил, — его голос дрожал столько же от возраста, сколько от страха. — Я не могу этого сделать… ты должен мне поверить, Умгар Стро… для лахвийских чародеев есть вещи запретные и невозможные.
Я схватил Барго за грудки кожанки и приподнял над полом. Острие моего меча коснулось его горла. Думаю, он догадывался, насколько близок его смертный час.
— Где она, болван? Пленница, девушка… говори, живо!
Тот закулдыкал, а потом исторг:
— Да это и есть пленник, клянусь пораженным снежной слепотой фейстер-филтом!
— Другой пленник, раст! Пленница, девушка — прекрасней которой ты в жизни не видел. Где она?
Уллар слабо покачал головой. Его тупая морда сморщилась от страха. Он втянул голову и индиговые патлы обвисли ему прямо плечи.
— Никаких других нет!
Я швырнул его на пол, и мой меч ударил, словно рисслака. Только в последний момент я повернул лезвие и стукнул его по голове плашмя. Уллар рухнул навзничь и лежал не шевелясь, умолкнув надолго.
— Ты не из улларов, джикай.
Старик стоял передо мной почти прямо, придерживая свои лохмотья. В его глазах то и дело вспыхивал отраженный свет факела, и тогда они ярко горели на морщинистой карте его лица с безгубым ртом словно пролитые капли вина. Длинный узкий нос и хохолок рыжих волос на макушке выдавали в нем лахвийца.
— Ты видел другую пленницу, старик? Девушку, такую чудесную девушку…
Он покачал головой, и я подивился, как это она не заскрипела, словно несмазанная дверь.
— Тут только я, Лу-си-Юон.[76] Ты знаешь, как сбежать из этой проклятой башни, джикай?
— Да. Но я не уйду без девушки, за которой пришел.
— Тогда ты проведешь здесь вечность.
Мысли с грохотом перекатывались у меня в голове. Но я все же смог уразуметь, что Делии здесь действительно нет.
— Ты долго здесь пробыл, старик?
— Я — Лу-си-Юон. И обращаясь ко мне, говори «сан».
Я кивнул. «Сан» — древний титул, знак заслуженного почтения, родственный по значению таким понятиям как «мастер», «господин», «мудрец». Похоже, этот лахвийский чародей не только считал себя важной персоной, но и в самом деле таковой являлся. Я не против употребления титула, когда это заслуженно.
— Пожалуйста, сан, скажи мне, — попросил я, — знаешь ли ты что-нибудь о девушке, взятой в плен Умгаром Стро и привезенной в эту башню?
— Из всех пленников пощадили одного меня. Уллары знают о способностях лахвийских чародеев и думали воспользоваться моими услугами. Всех других пленников перебили.
Я, Дрей Прескот, стоял там и слушал тонкий голос этого старого мудреца, а он шептал слова, означавшие конец всего, что имело для меня значение в обоих мирах.
Мне хотелось наброситься на этого старого лахвийца и вырвать из его безгубого рта отрицание, стиснуть его горло с набухшими жилами и выдавить те слова, какие я должен был от него услышать. Думаю, он понял мое состояние.
— Я не могу помочь тебе в этом, джикай, — снова заговорил он. — Но сумею помочь… в иных делах… если ты спасешь меня…
[75] 22 см.
[76] Прескот произносит имя «Лу-си-Юон» по буквам и очень щепетилен относительно верности его написания и произношения. Столь же тщательно он выбирает слова говоря о знаменитых лахвийских чародеях вообще, и не забывает употреблять титул «сан». Слово «джикай» здесь явно употребляется в его номинальном смысле, и означает вероятно, общее обращение — «воин». — А.Б.Э.