Я чувствовал, что они сгорают от нетерпения даже больше, чем я сам.
— У меня тут под рукой большой четырехместный реоб... — начал Ассза.
— У меня тоже есть, — перебил его я. — Ну что, полетели?
— Полетели! — решительно сказал Сззан, самый молодой из нас троих.
— Придется только модифицировать шлем-усилитель, но все необходимое есть в моей островной лаборатории, — закончил разговор Ассза.
Мы сели в реоб, и Ассза сразу развил наивысшую скорость. Он вел реоб мастерски, но, пожалуй, слишком рискованно, едва не касаясь горных вершин. Когда мы были уже над морем, я заметил не похожий на дискообразные ксиллы гигантский вытянутый корабль, который быстро спускался к Горе мудрецов.
— Синзунский звездолет, — сказал Сззан. — Должно быть, намечается заседание Совета.
— А тебе не нужно на нем присутствовать? — спросил я Ассзу. — Может, отложим опыт?
— В этом нет нужды. Совет соберется лишь к вечеру. Времени у нас — с запасом. Мы пойдем туда вместе — познакомишься со своими братьями по красной крови.
Далеко внизу, среди синих волн, появился остров. Сразу же после посадки мы направились в лабораторию. Там, наблюдая за приборами, сидел Сиансси, первый ассистент Ассзы.
— Он спит, — сказал Сиансси. — Но после того как у него побывал тссемлянин, к нему не подступиться. Он смял еще одного робота.
Впервые я услышал, а не прочитал мысленно имя, которое нам дали хиссы: «тссемляне» вместо «земляне».
— Распорядись срочно модифицировать усилитель мыслей, чтобы... тссемлянин смог надеть его под шлем скафандра. Он сейчас спустится еще раз. Может, ему удастся установить связь с мисликом.
Молодой хисс на пару мгновений задержался в дверях, глядя на меня. Наверное, я ему казался почти таким же чудовищем, как и мислик.
Мы включили экран. Мислик не шевелился и сейчас особенно походил на неподвижный кусок металла. И тем не менее перед нами было могущественное создание, наделенное невероятной способностью гасить звезды!
— Когда будешь в крипте, следи за ним внимательно, — сказал мне Ассза. — Прежде чем взлететь, он всегда чуть-чуть приподнимает переднюю часть тела. С этого момента до взлета остается около одной тысячной базика. Тотчас же уходи!
Переделка шлема заняла целый базик — черт, мне все еще кажется, что я на Элле! — по-нашему, около часа с четвертью.
Облачившись в скафандр, с усилителем на голове, я потихоньку вошел в крипту. Мислик лежал ко мне «спиной». Не отходя далеко от двери, я включил усилитель.
В тот же миг меня захлестнула волна отчаяния, идущего извне, — отчаяния мислика: такое страшное ощущение затерянности и одиночества, что я едва не закричал! Стало быть, это существо, не имеющее ни чувств, ни разума в нашем смысле слова, было способно страдать! Но, как ни парадоксально, существо это, столь отличное от нас, показалось мне
еще более ужасным именно из-за этой его схожести с нами. Не в силах больше выдержать, я отключил усилитель.
— Ну что? — спросил Ассза.
— Он страдает, — ответил я, потрясенный.
— Внимание! Мислик пробуждается!
Да, мислик задвигался. Как и в прошлый раз, он медленно полз прямо на меня. Я снова включил усилитель. Но теперь вместо страдания навстречу мне струился поток ненависти — холодной, дьявольской, всепоглощающей ненависти! Мислик был уже близко. Я схватился за тепловой пистолет. Мислик замер, и поток ненависти сделался еще более яростным: я ощущал его почти физически, как леденящую вязкую струю. Тогда и я уже, в свою очередь, принялся передавать.
«О мой металлический собрат! — думал я. — Я не желаю тебе зла. Зачем вы и хиссы уничтожаете друг друга? Почему законом вселенной должно быть убийство? Почему один род должен истреблять другой род, почему господство одних несет смерть другим? У меня нет к тебе ненависти, странное существо. Видишь, я прячу оружие в кобуру!»
Вряд ли он меня понял. Но по мере того как я передавал, ненависть его уменьшалась, отходила на задний план, уступая место удивлению, но не угасала. Мислик не шевелился.
Вспомнив утверждения философов о том, что законы математики должны быть едины для всей вселенной, — кстати, хиссы, насколько мне помнится, говорят то же самое, — я начал думать о квадратах, прямоугольниках, треугольниках, окружностях. Сначала я ощутил еще более сильную волну удивления, затем на меня хлынул поток образов: мислик отвечал! Увы, вскоре я убедился, что между нами нет и не может быть ничего общего, что даже малейшее взаимопонимание невозможно. Образы были расплывчатыми, как ускользающие сны. Порой мне казалось, что я улавливаю странные фигуры иного мира, где существует более трех измерений, или мира совсем не понятных для нас измерений. Но едва я начинал их осмысливать, как они исчезали, оставалось только горькое сожаление о том, что я не в силах преодолеть незримую преграду, отделяющую меня от этих построений, совершенно чуждых нашему разуму. Предприняв последнюю попытку, я начал думать о числах. Результат оказался прежним. В ответ я уловил нечто абсолютно непередаваемое, непостижимое, разделенное промежутками, когда всякая связь прерывалась. Я попробовал общие образы, но ни один не вызвал ответа, даже образ звезды, сияющей в черном небе. Видимо, свет в нашем понимании был ему чужд и недоступен. Тогда я прекратил свои тщетные усилия. Наверное, мислик уловил мою печаль, потому что в ответ опять послал волну отчаяния и ужасающего бессилия, которое полностью заглушило ненависть. Он уполз к дальней стене, так и не испустив своего смертоносного излучения.
Теперь, что бы ни говорили иные философы, я знаю: только страх и печаль одинаковы во всей вселенной, и, наоборот, дважды два — далеко не всегда четыре. Было что-то трагическое в этой невозможности обменяться самыми простыми мыслями, в то время как самые сложные чувства сразу становились понятными.
Я поднялся в лабораторию и сообщил о своем полупро-вале. Хиссов это особо не огорчило. Для них мислик был сыном Ночи, существом ненавистным, исконным врагом, и весь этот опыт интересовал их с чисто научной точки зрения. Другое дело — я: до сих пор жалею, что не смог не то чтобы понять, но хотя бы отдаленно уловить, для чего и чем живут эти странные создания.
Мы покинули остров уже в сумерках. Два спутника сияли в небе, усыпанном звездами: Арци, такой же золотистый, как наша Луна, и Ари, того мрачного красноватого цвета, который всегда напоминает мне о зловещих знамениях. При свете лун и звезд мы опустились на большую нижнюю террасу у подножия Лестницы человечеств. На другом краю террасы смутно вырисовывалась огромная вытянутая масса звездолета синзунов, слегка мерцавшего во мраке. К моему большому огорчению, в зал Совета пройти мне не позволили. Пришлось нам с Сззаном отправиться в Дом чужестранцев, своеобразную гостиницу, расположенную в одной из рощиц нижней террасы.