Я подняла на него смеющиеся глаза.
— Во мне больше не осталось ни дерзости, ни высокомерия, хозяин, — прошептала я. — Во мне не осталось даже гордости, не говоря уже о презрении. — Я снова потянулась к нему губами.
— Что же наполняет тебя теперь? — поинтересовался он.
— Теперь, — ответила я, — меня наполняет только глубокая покорность моему повелителю. Покорность и осознание моей глубокой, всецелой принадлежности ему, моему хозяину.
Он посмотрел на меня и усмехнулся.
Я тоже рассмеялась.
— А я слышал, что в нашем лагере есть дерзкая рабыня, гордая и непокорная.
— Ее больше нет, хозяин.
— Разве ей удалось убежать?
— Нет, хозяин, убежать ей не удалось.
— Ее, кажется, звали Эли-нор. Это имя тебе знакомо?
— Знакомо, хозяин. Ей не удалось убежать. От Раска еще не убежала ни одна невольница.
На его лице заиграла самодовольная усмешка.
— Это верно.
Раск был доволен собой, этот дикарь, это чудовище. Но что говорить: он был прав!
— Что же с ней произошло? — поинтересовался он.
— Она стала покорной рабыней.
— Чьей рабыней?
— Раска из Трева.
— Так говоришь, ей все-таки не удалось от него убежать?
— Не удалось, хозяин!
— И что — она любит его?
— Любит, хозяин! — Я потянулась к нему губами. — Любит отчаянно, до самозабвения!
— Занятные вещи ты рассказываешь, рабыня. Интересно только, откуда тебе самой это известно.
Голова у меня покоилась у него на локте. Я держала в руках его ладонь и прижималась к ней щекой.
— Вы позволите мне говорить, хозяин? — продолжала я игру.
— Говори, — царственным кивком соблаговолил он дать свое высочайшее позволение.
— Я должна говорить правду?
— Только правду. Иначе тебя накажут плетьми и заточат в железный ящик. — В его голосе неожиданно зазвучал металл.
Я была поражена. Внезапно я поняла, что, несмотря на всю игривость прежних фраз, если я сейчас солгу, он, вполне возможно, действительно накажет меня плетьми и, чего доброго, снова бросит в ненавистный мне железный ящик. Он был настоящим горианином — хозяином, повелителем. Я всецело зависела от его милости.