— А еще ты не представляла, что встретишь мужчину, который сумел бы удовлетворить самые потаенные твои желания, — продолжал он мне в тон, — глубоко запрятанные, почти неосознанные, скрытые желания, в которых ты и сама себе признаться едва ли решилась бы.
— Ты, хозяин, — смутная мечта, чудо, о котором я не осмеливалась и грезить и которое вдруг стало явью.
— А для меня — ты, рабыня, — признался он.
— Ты и в самом деле будешь суров со мной, хозяин? — Да.
— И в самом деле, хоть ты ко мне и неравнодушен, оставишь меня полностью порабощенной?
— Да, рабыня.
— Даже будешь наказывать, если провинюсь?
— Даже буду наказывать, если пожелаю, независимо от того, провинишься ты или нет.
— Значит, абсолютное рабство?
— Конечно, рабыня.
Я робко потянулась к нему, коснулась его плеча, нежно поцеловала.
— Я люблю тебя, хозяин.
— Молчи, рабыня, — раздраженно бросил он.
— Да, хозяин.
И он начал ласкать меня — нежно, ласково, и я припала к нему всем телом, замирая от наслаждения, но не произнося ни звука: я — рабыня, говорить мне запрещено. Снова он любил меня, мягко и бережно, и я знала — в любой момент нежность эта может обернуться свирепой жестокостью — если ему так захочется. Обладать рабыней можно тысячами способов, и, я уверена, Клитус Вителлиус мастерски владеет ими всеми. Сердце переполняла радость. Он повелевает мною. Я повинуюсь. Полностью, безоговорочно принадлежу ему. Разве выразишь словами это ощущение? Может, потому-то он и велел мне молчать — чтобы просто наслаждалась, не пытаясь высказать то, чему ни на одном языке нет названия. Я и не пыталась, а, все забыв, отдалась на волю всепобеждающей любви.
Джон Норман
Охотники Гора
1
РИММ
— Не по душе мне твое путешествие на север, — глядя на меня поверх игральной доски, сказал Самос.
Я сделал вид, что поглощен разыгрываемой комбинацией. Взял своего тарнсмена убара и переставил к убару-книжнику, на шестую клетку.
— Это опасно. — В голосе Самоса чувствовалась искренняя забота.
— Твой ход, — напомнил я, возвращая его к игре.
Он передвинул лучника к убару, на четвертую клетку, создав угрозу моему тарнсмену.
— Мы не хотим, чтобы ты подвергал себя опасности. — Губы Самоса слегка тронула улыбка.
— Мы? — удивился я.
— Да, — ответил Самос. — Царствующие Жрецы и я.
— Я больше не состою на службе у Царствующих Жрецов, — напомнил я.
— Ах да, — заметил Самос и, указав на доску, добавил: — Ну, тогда защищай своего тарнсмена.
Мы сидели в центральном зале дома Самоса — громадном помещении с галереями и высокими узкими окнами. Было далеко за полночь. Комнату освещали чадящие факелы, один из которых висел прямо у меня над головой. Пламя его колыхалось под легким дуновением ветерка, и в такт ему качались тени от красных и желтых фигур на доске, отчего казалось, что они тоже потихоньку движутся.
Мы сидели, скрестив под собой ноги, прямо на полу, на массивных каменных плитах, склонившись над стоящей между нами игральной доской.
Справа от меня время от времени раздавался мелодичный перезвон колокольчиков, прикрепленных к левой щиколотке молодой рабыни.