— Очень сильный враг был, Сейшен! Хорошо, что Тенгри оберегает тебя, а то бы дуглат убил тебя.
— Так ты тоже видел Кок Бори? — Спросил я у него.
Тегын недоуменно посмотрев на меня ответил:
— Я никогда его не видел. Аже рассказывала мне про него…
— Там, когда я бился в Сейшеном, он был. — Показал я рукой в сторону Кызыл-Ангара.
Тегын пожав плечами ответил:
— Я был от начала до конца твоего боя, но кроме тебя и Сейшена никого не видел.
«Странно». — Подумал я
— Ладно, принеси поесть. — Сказал я Тегыну, легкий голод напомнил мне, что я еще не завтракал, да и ужин почти весь съел вчера Иргек.
Братишка выбежал из юрты и минут через пять вернулся, неся на правой руке большой поднос наполненный, как обычно вареным мясом и рисом, сверху посыпанный крупно нарезанным диким луком. По краям подноса лежали несколько больших красных яблок, сильно похожих на исчезнувший в «девяностых» моего времени знаменитый алматинский апорт. В левой руке, он нес небольшой кувшин с кумысом.
За ним в юрту вошли Угэ, Иргек и воин лет пятидесяти, которого я сразу принял за китайского офицера пехоты, одетого в бархатный халат и защищенный чешуйчатыми безрукавными доспехами черного цвета, достигающих бедер. Плечи закрывали четыре ряда пластин прикрепленных к панцирю. Голова не была покрыта шлемом, но длинные волосы уложены в большую сложную прическу. На поясе, больше похожую на широкую ленту для подвязки халата, висели пустые ножны.
— Это Хан Чан, командующий теми самострельщиками. — Представил мне его Угэ.
Я приглашающим взмахом руки позвал их сесть рядом.
Мне было знакомо это имя, но пока не мог вспомнить, какое оно имело значение в истории взаимоотношений гуннов и империи Хань.
Иргек сразу же уселся рядом, чуть правее от меня. Ханьский офицер, ковыляя, с трудом сел слева.
«Раны, наверное», — подумал я, вспомнив как сам мучился, снимая доспехи.
Угэ остался у выхода юрты.
Я пододвинул к Хан Чану поднос, затем вытащив из ножен свой кинжал, нарезав на две части яблоко поставил их перед ним, а клинок, перебросив рукояткой вперед подал ему.
Хан Чан побледнел. Но кинжал все же взял и дрожащей рукой, нарезав мясо на мелкие кусочки, стал, без особого аппетита есть. Съев, он взял кусок яблока, который также нехотя проглотил. Пока он прожевывал все это, я налил из кувшина в единственную стоящую на подносе чашку кумыс и поставил ее перед ним.
Он, пригубив, поставил чашку и положил кинжал перед собой.
Тут я увидел, как Иргек, Угэ и даже Тегын тихо надрываются от смеха.
«С чего это им так стало весело», — подумал я, — «ладно я с вами после разберусь» — и обратился к Хан Чану.
— Я хочу отпустить тебя и твоих солдат на родину. Можете уходить сегодня или завтра. Условие одно — оставьте все свое оружие.
— Благодарю тебя за доброту, великий шаньюй, — ответил он, — но твоя милость не принесет нам ничего хорошего.
— Почему? Вы получите свободу и даже пищей в дорогу мы вас снабдим. Обещаю, что никто вас в подвластных мне землях не тронет.
— Я не сомневаюсь в честности и твоем великодушии, но в Поднебесной всех нас ждет только смерть. Но если же кто и избежит казни, то только для того, что бы стать рабом.
«А ну да. У них попал в плен, значит трус и предатель» — вспомнил я.
— К тому, же все мы получили тяжелые увечья и ранения, большинство из нас не выдержат трудного перехода через эти горы и ожидающие путника дальше пустыни. — Продолжил он.
— Ладно, возвращайся и скажи своим солдатам, что они вольны хоть сейчас возвращаться к себе на родину. Те же, кто останется, в любом случае будут жить. А что с ними делать дальше, я решу позже.
Хан Чан встав, поклонился мне и направился к выходу.