История Центральной Европы с древних времен до ХХ века. Кипящий котел народов и религий на территории между Германией и Россией: читать начало книги онлайн

Польские иезуиты первыми увидели возможность возрождения Флорентийской унии в этой единственной части православного христианского мира, где такой план имел какие-то шансы на успех. Знаменитый проповедник, писатель и просветитель отец Петр Скарга проявлял особую активность в этом отношении. В 1578 г., когда он стал первым ректором университета в Вильно, вышло первое издание его трактата «Про единство церкви Божией». Находясь под впечатлением от отчетов папских нунциев в Польше, Святой престол также заинтересовался этой идеей в годы правления Стефана Батория. Если у иностранных лидеров католицизма иногда и возникала иллюзия, что такое региональное воссоединение в конечном счете приведет к обращению в католичество всей России, то они, включая самого Поссевино, поняли, что единственной компенсацией, которую католическая церковь может найти взамен своих огромных потерь в Западной Европе, является религиозный союз, дополняющий политическую федерацию в Центрально-Восточной Европе.

Однако даже здесь никакой долговременный успех не был возможен без сотрудничества и добровольной инициативы самих православных лидеров. Что касалось мирян, то самым выдающимся из их предводителей был князь Константин Острожский – могущественный киевский чиновник и богатейший землевладелец на Украине. Серьезно озабоченный критической ситуацией в русской церкви, он основал академию в своем родном городе Остроге. В это учебное заведение он пригласил замечательных преподавателей, выбирая их, однако, без особого разбора даже из числа богословов, имевших явно кальвинистский уклон. С папскими нунциями и членами католической иерархии он в годы правления Батория уже обсуждал возможность воссоединения с Римом. Но лишь в 1590 г. некоторые православные епископы тоже высказались за такое решение.

Последовал ряд встреч этих епископов, на которых был тщательно разработан план такого воссоединения, хотя не все из них были искренними в своих устремлениях. Так, Гедеон Балабан – православный епископ Львова – города, в котором когда-то было основано католическое архиепископство, присоединился к движению воссоединения просто по причине личного конфликта с православным братством своего города – одной из групп мирян, которая пыталась возродить православные традиции. Гораздо более искренним был интерес к воссоединению, проявленный русским епископом Луцка Кириллом Терлецким, позиция которого имела особое значение. Он стал экзархом, или личным представителем, патриархата Константинопольского, когда в 1589 г. патриарх Иеремия посетил Украину по дороге в Москву и обратно, когда он поднял митрополита Московского до ранга патриарха. Опасность верховенства Москвы над всеми православными Северо-Восточной Европы была еще одним аргументом в пользу союза с Римом для Восточной церкви на русских землях, где вмешательство Иеремии привело лишь к росту смуты. Обратиться к Риму Терлецкого побудил латинский епископ того же города Луцка – будущий кардинал Бернард Мациевский. Однако решающую роль сыграл другой православный Ипатий Поцей – епископ Брестский и Владимиро-Волынский, бывший мирянин-сановник, который вступил в церковную жизнь из огромного желания добиться лучшего будущего для православной церкви.

Как только он убедился, что возврат к Флорентийской унии – это единственное решение, он попытался заручиться поддержкой митрополита Киевского Михаила Рогозы, который действительно присоединился к этому движению, хотя и не без колебаний, а также князя Острожского, с которым он вел интересную переписку в 1593 г. Однако оказалось, что гордый магнат, обиженный тем, что с ним не советовались с самого начала обсуждения, проходившего среди церковных иерархов, является сторонником другого подхода к этой проблеме. Он хотел объединить Флорентийскую унию с некоторыми базовыми изменениями в духе протестантизма и выдвинул невыполнимое условие – включить в нее православные церкви Москвы и Валахии. По недостаточно объяснимым причинам он постепенно стал ярым противником этой унии, и возникла ситуация, сильно встревожившая короля и польские власти, когда наконец в 1595 г. русские епископы, очевидно единогласно, обратились к ним за официальной помощью. Их план казался столь желанным, что после совещания в Кракове, в котором участвовал папский нунций, было решено, что Поцей и Терлецкий должны немедленно ехать в Рим и изложить свое желание воссоединиться Клименту VIII.

Папа римский – бывший легат в Польше – с огромной радостью принял их в Ватикане, где 23 декабря 1595 г. на впечатляющей церемонии была заключена уния. Два представителя русской церковной иерархии совершили подобающие действия в полном соответствии с католической доктриной и декретами Трентского собора, а папа римский гарантировал им, что русской церкви будет позволено сохранить восточные обряды, признанные Флорентийским собором. Однако все согласились с тем, что уния должна быть утверждена на местном синоде русской церкви. Этот синод был в конце концов созван в Бресте у польско-литовской границы в начале октября следующего 1596 г.

Несмотря на присутствие трех делегатов королевской крови, которые пытались выступать посредниками между сторонниками и противниками унии, этот синод закончился расколом среди украинцев. Большинство их иерархов, включая митрополита Киевского, архиепископа Полоцкого и еще четырех епископов, высказались в пользу унии, которая была торжественно провозглашена в Брестском кафедральном соборе 9 октября. Но два епископа – Львова и Перемышля, где католическое и польское влияние должно было бы быть самым сильным, – присоединились к оппозиции, возглавляемой князем Острожским. Вопреки запрету короля он привел в Брест не только свое личное войско, но и иностранцев. Ими были два грека, которые претендовали на роль представителей Константинопольской патриархии, вакантной на тот момент, и их заподозрили в том, что они турецкие шпионы. Одним из них был знаменитый Кирилл Лукарис – бывший преподаватель Острожской академии, а позднее патриарх Константинопольский.

В XVII в. враждебное отношение Константинополя и Москвы к Брестской унии время от времени влияло на отношения Польши с другими странами. Но внутренние трудности начались сразу после синода 1596 г. Оппозиция, которая провела свой антисинод в Бресте, создала общий фронт с протестантами, с которыми Острожский уже установил контакты годом раньше и заключил официальное соглашение в 1599 г. В последующие годы на сеймах те украинцы, которые отвергли унию и в противоположность униатам получили название «автокефалы», получили поддержку всех «инакомыслящих» (общее название некатоликов), когда они стали претендовать на права и собственность Восточной церкви. Власти считали униатов законными представителями этой церкви, но колебались в принятии каких-либо действий, которые создали бы угрозу религиозному миру. В противовес сделанным обещаниям епископам-униатам не были выделены места в сенате, так что они испытывали огромные трудности при защите своего дела, даже когда энергичный Поцей стал митрополитом после смерти Рогозы в 1600 г.

Тем не менее Брестская уния имела два в равной степени важных, хотя и явно противоречивых последствия. Первое: большая часть белорусского и украинского населения содружества, численность которого постепенно росла, с того момента стала католиками, как поляки и литовцы. И хотя они были приверженцами обрядов Восточной церкви, теперь они были гораздо ближе к западному сообществу, чем раньше, и больше не были подвержены влиянию, исходившему из Москвы или Османского Востока. С другой стороны, культурное развитие и большая жизнестойкость части населения Рутении (то есть русских земель под властью поляков и литовцев) в результате унии не ограничивались теми, кто присоединился к движению, а еще и стимулировали тех, кто был его противником. Вскоре появилась обширная полемическая литература, в которой обсуждались связанные с унией все противоречивые проблемы (богословская, историческая и юридическая), как выражение того духовного возрождения, и даже критика решений, принятых в Бресте, была вкладом в установление более тесных интеллектуальных отношений между далекими русскими землями и западным миром, будь он католическим или протестантским.

Поэтому не будет преувеличением считать Брестскую унию последним великим достижением не только духа федерализма, который политический союз Ягеллонов развил в Центрально-Восточной Европе, но и гуманистической культуры Возрождения, которая посредством этой унии достигла этих пограничных регионов европейского сообщества. Но все зависело от того, будут ли религиозные разногласия продолжаться лишь как вопрос культуры в атмосфере социального и политического мира внутри и снаружи, особенно необходимого в таких регионах. Однако в них возникли серьезные проблемы в сам год заключения Брестской унии из-за революционного движения местного происхождения, которое повлияло на всю жизнь на Украине.

Происхождение украинских казаков

Слово «Украина» изначально было общим названием всех приграничных регионов Древней Руси или Рутении[44]. Постепенно оно стало именем собственным, обозначающим регион, где никогда не было четко установленной границы и условия жизни оставались неопределенными. Это касалось юго-восточной части территорий, которые когда-то были Киевской Русью, широких степей, отделявших последние постоянные поселения и центры власти от берегов Черного моря и открытых для непрекращающихся набегов азиатских племен.

Немногочисленное население этой специфической приграничной территории составляли в основном русины. Но лишь гораздо позднее, не раньше начала XIX в., понятие «русины» или «малороссы», которое всегда смешивали с «великороссами» или русскими, постепенно вытеснилось словом «украинцы», а весь этот регион получил название Украина. Одной из причин такого изменения в терминологии был тот исторический факт, что именно на Украине – в этом юго-восточном приграничном регионе не позже чем в XVI в. зародилось движение, которое постепенно стало отождествляться с ростом современного украинского национализма. Оно было представлено украинскими казаками.

Слово «казак» имеет турецко-татарское происхождение. В XV в. его уже использовали для обозначения групп своевольных людей, не имеющих никакой стабильной политической организации. Иногда они выступали как вдохновляющие герои, иногда – как удалые разбойники в регионах, благоприятных для жизни, полной опасностей. Такая группа людей сформировалась также на юго-восточной границе Московской Руси на Дону. Там она создавала серьезные проблемы для Русского государства до тех пор, пока после целого ряда восстаний эти донские казаки не попали под строгий государственный контроль и не превратились в хорошо известные части русской армии. Еще более актуальной была проблема украинских казаков на Днепре, потому что, когда они стали организацией, православной по вере с преобладанием русинов в этническом составе, Украина была частью Великого княжества Литовского и католическим государством, находившимся под властью Литвы, и входила в федерацию с католической Польшей.

Пока это государство жестко контролировало степи до самого Черного моря и имело возможность так или иначе сдерживать соседнее ханство крымских татар, юго-восточные провинции великого княжества, особенно Киев, пользовавшийся автономией и находившийся под властью местных князей до 1471 г., и Восточная Подолия с Брацлавом, были в относительной безопасности, и в них преобладали нормальные условия жизни. Но как только набеги татар, которые никогда не прекращались полностью, стали регулярной напастью, а Крымское ханство – вассалом наступающей Османской империи и часто союзником Москвы, степи к северу от Черного моря по обоим берегам низовьев Днепра и за пределами его знаменитых порогов – отсюда русское название Запорожье – были практически ничейной землей, где казацкое движение нашло для себя огромные возможности для восполнения недостаточной обороны страны и совершения, в свою очередь, набегов на Крым или даже турецкие владения.

Литовские власти тоже знали о службе, которую воинственные казаки могли нести, и об опасности вовлечения в военные действия с татарами или турками путем ответных военных походов, совершаемых даже в мирное время. Еще при Сигизмунде I некоторые старосты (правители) самых незащищенных приграничных районов к югу от Киева предлагали использовать казаков в качестве постоянной пограничной охраны под контролем властей. При Сигизмунде II Августе отважный магнат и князь Дмитрий Вишневецкий собрал группу казаков на одном из днепровских островов и водил их в походы на турецкие владения и в Молдавию; это продолжалось до тех пор, пока он не был схвачен и казнен турками.

Несколько лет спустя собственно Украина вместе с Киевской и Брацлавской землями и Волынью в арьергарде по Люблинскому договору 1569 г. были переведены из литовского в польское владение. Теперь уже польские власти, наряду с решением проблемы защиты юго-восточной границы содружества, должны были иметь дело с казаками. В то же время это был серьезный социальный вопрос. В то время как все другие слои населения в русских провинциях уже ассимилировались в польский образец общества, казаки занимали уникальное положение между мелкопоместным дворянством и крестьянами. Почти сразу же после заключения Люблинской унии Сигизмунд II Август решил даровать ограниченному числу казаков статус военной организации с самоуправлением под руководством их собственного предводителя, но под контролем главнокомандующего польского войска, в то время как другие должны были быть простыми крестьянами. И именно этой базовой концепции стали следовать преемники короля, варьируя лишь число так называемых реестровых казаков в соответствии с политической ситуацией.

Стефан Баторий, которому нужны были казаки для борьбы с Иваном IV Грозным, развил эту систему, но без каких-либо фундаментальных изменений. Он благосклонно относился к созданию постоянного казацкого центра на Украине, но один из их вождей, совершивший военный поход в Молдавию, был казнен по протесту турок. В то же время развитие колонизации в украинском регионе землевладельцами, принадлежавшими и к местной русской, и польской знати, сокращало территорию, на которой казаки могли свободно передвигаться, и создавало бесконечные конфликты в отдельных случаях.

Первый такой конфликт, спровоцировавший настоящий мятеж на казацких землях, начался в 1592 г. между одним из их предводителей польского происхождения Христофором Косинским и самым выдающимся православным русским магнатом – князем Константином Острожским, поместья которого подверглись сильному разорению. Гораздо серьезнее было восстание под предводительством Лободы и Наливайко, которое разразилось в год заключения Брестской унии и способствовало нагнетанию напряженной ситуации на украинских землях, но без каких-либо религиозных мотивов. Увеличил опасность и подбодрил казаков тот факт, что незадолго до этого восстания они установили независимые отношения с иностранной державой (императором Рудольфом II), тем самым впервые придав вопросу о казаках международное звучание.

Пока Польша колебалась в отношении присоединения к союзу против турок, запланированному Габсбургами, в 1593 г., казаки приняли австрийского посланника, на которого произвела впечатление их военная организация, и при поддержке папской дипломатии он убедил их вторгнуться на следующий год в Трансильванию и молдавские княжества. Эта зрелищная акция в поддержку австрийского влияния не была согласована с официальной политикой Польши. Великий канцлер Замойский тоже возглавил войско, направленное в Молдавию, но лишь для того, чтобы упрочить там местную династию под сюзеренитетом Польши, и в 1595 г. он заключил договор с Турцией, которая признала эту ситуацию.

В тот же год предводители казаков, которые сотрудничали с Рудольфом II, пошли против польских властей и совершили опустошительные набеги до самой Волыни и Белоруссии. И лишь в 1596 г. польская армия под командованием Станислава Жолкевского заставила казаков сдаться. Лобода был убит, сражаясь со своими врагами, а Наливайко схвачен и казнен. Эта кровопролитная гражданская война была первым серьезным предупреждением о том, что проблема казаков далеко не решена и Украина осталась центром скрытых брожений и недовольства. Если новые волнения не начались в последующие два десятилетия, то только потому, что те же самые польские лидеры, которые подавили восстание, использовали все большее число казаков – гораздо больше, чем было запланировано «реестром», – в войнах на территории других государств, которые начались на рубеже веков.

Казаки действительно воевали на стороне поляков, когда в 1600 г. новые беспорядки в Трансильвании и Молдавии вызвали еще одну польскую интервенцию. В предыдущий год австрийцы разгромили последних потомков семьи Баториев и временно признали князя Валахии Михаила (Михая) Храброго правителем Трансильвании. Он теперь тоже хотел завоевать Молдавию. Замойскому и Жолкевскому удалось, однако, вернуть на престол Молдавии пропольски настроенный клан Мовилэ.

И хотя на границе, где обычно воевали казаки, теперь было относительно спокойно, они вскоре нашли другие возможности для удовлетворения своего воинственного духа – в польских военных кампаниях против далекой Швеции и православной Москвы. Это явно указывает на то, что у них еще не было своей независимой политики или каких-то особых симпатий к своим единоверцам. Но как социальная группа они оставались чужими для польской общественной структуры и культуры и гораздо меньше интегрировались в западный мир, чем другие части содружества. И хотя казаки часто оказывались передовым постом, защищающим границы не только Польши, но и христианского мира, и должны были снова и снова доказывать это в будущем, они могли в любой момент снова повернуть против своих официальных хозяев и создать проблемы в ключевом регионе, переходном между различными цивилизациями. Вопрос о том, на чью сторону они в конечном счете встанут, был решающим для будущего Украины и русинов в целом, а особенно для судьбы Брестской унии, к которой казаки изначально проявили мало интереса.

Именно здесь, в украинских степях, культура Возрождения, продвинувшись так далеко в восточном направлении, постепенно исчезала, и здесь же политические тенденции, идущие и с католического Запада, и с православного и мусульманского Востока, встречались и делали этот регион у Черного моря таким же значимым для равновесия сил в Европе, как и Ливония на Балтике. И именно в это время, когда начались казацкие войны, даже в Западной Европе, особенно во Франции, начали понимать, что в структуре баланса сил страны Центрально-Восточной Европы являются незаменимым элементом.

Со времени правления короля Генриха IV (1589, факт. 1594–1610) политики Франции тоже понимали, что Польша занимает ключевое положение в этой части Европы. Но Франция хотела, чтобы Польша сотрудничала с двумя другими перспективными союзниками против Габсбургов – Швецией и Турцией, и, в то время как политика династии Ваза вместо этого создала польско-шведский конфликт, проблема казаков была одним из факторов, которые в XVII в. привели к давно все откладываемой борьбе между Польшей и Османской империей.

Часть четвертая

Восточный фланг в системе баланса сил

Глава 12

Первая половина XVII в

Вмешательство Запада в дела России в Смутное время

Когда Генрих IV или, скорее, его советник герцог де Сюлли намечали в общих чертах устройство Европы, они отводили Центрально-Восточной Европе, представленной Польшей, важное место на границе европейской христианской общности, из которой были исключены не только Османская империя, но и православная Россия. Тем не менее политика обеих этих держав сильно влияла на европейскую государственную систему и ее шаткое равновесие. Сама Франция пользовалась этим, сотрудничая с Турцией в борьбе с Габсбургами начиная с 1535–1536 гг., а последние начали взаимодействовать с Россией против возможных союзников Франции в Центральной Европе даже еще раньше. Время от времени аналогичные союзы случались в XVII в. Но в самом его начале открылась другая возможность – возможность установления постоянных политических и культурных отношений между восточноевропейской Россией и ее соседями в Центральной Европе.

Такая ситуация возникла в период Смутного времени в России. Как гласит само название, это был в первую очередь внутренний кризис на явно династической основе, но также и по более глубоким общественным причинам, которые в то же время давали искушающую возможность для иностранного вторжения. В этом отношении первым таким случаем было появление знаменитого претендента на престол – Лжедмитрия, который утверждал, что является сыном Ивана IV Грозного. Он хотел возвратить себе трон своего отца, который с 1598 г. занимал Борис Годунов. Его завораживающая история началась на самом деле в Польше, где он нашел для себя убежище в 1603 г. и преуспел в том, что разбудил к себе интерес и короля, и папского нунция, так как обещал сотрудничество с Польшей и религиозное объединение с Римом, если ему будет оказана помощь в осуществлении его целей. Он действительно внушил к себе достаточно доверия, чтобы получить любую официальную помощь. Когда на следующий год Лжедмитрий вторгся в Россию, это произошло лишь с ограниченным участием отдельных польских магнатов, включая некатоликов и противников королевской власти, а также некоторого числа украинских казаков, взволнованных такой авантюрой и последовавших примеру русских донских казаков, которые тоже восстали против Москвы.

Внезапная смерть Бориса Годунова в 1605 г. способствовала победе претендента на трон. Новый царь Дмитрий (Лжедмитрий) I не сдержал никаких обещаний, данных Польше или католической церкви, но даже при этом его брак с полькой, а также польское и западное влияние при его дворе способствовали началу на следующий год восстания, в ходе которого он был убит, не успев установить более тесные отношения между Россией и ее соседями. Помощь Польши, оказанная другому Лжедмитрию – очевидному самозванцу, который выдавал себя за сына царя Ивана, тоже была абсолютно неофициальной и лишь создала проблемы для короля Сигизмунда III, когда в 1609 г. он наконец решил воспользоваться хаосом, царившим в России.

[44] Так, регион, где возникли русские города Ростов, Суздаль, Владимир и др., в том числе Москва, в начале освоения русскими назывался Залесская Украина – он был окраиной по отношению к Киеву и другим главным городам Киевской Руси.