В душе у Мити все пело: «Не промазал! Не промазал! Вот и не бойся говорить, не глупей других!»
Он изо всех сил сдерживался, чтобы не выказать радости, и лихорадочно придумывал, что говорить в защиту своего плана, если дед спросит (хотя ничего не придумывалось, из головы все как ветром выдуло), но дед не спросил:
— Ладно, идите. Подумать можно... Идите!
«И все?! А если надумает? Как тогда я, мы?..»
— Дед, а мы как же? Опять к небывальцам?!
— Иди, иди, бывалец нашелся. Посмотрим...
— Пойдем, надо будет — позовет, не тужи. — Монах почти ласково потрепал Митю по плечу.
* * *
Наступила ночь, и воины повалились спать — хорошо на сухом-то, Бог с ними и с кострами! Шатров тоже не ставили — шуму не поднимать, да и ночь пала теплая и тихая-тихая, к великой досаде Бобра и его разведчиков. Хоть бы чуть ветерок лесом пошумел!
Мите с монахом заснуть не пришлось. Только улеглись — Ярослав вынырнул из темноты и опять позвал к воеводе.
У воеводы на поляне, хитро загороженные со всех сторон, помаргивали три костерка, Бобер с сотниками ожидал разведчиков. Заполночь они вернулись все, принесли много всяческих заметок, но все до одного — пустые. Хунгары держались сторожко, лагерь охраняли зорко, внимательно, сильными дозорами. Разведчики, связанные строгим наказом — не обнаружить себя, боялись сильно рисковать и в лагерь проникнуть не смогли. Двое получили по стреле в привязанные к спинам щиты, а один даже в плечо, и слава Богу, что их приняли за лесных зверей и не стали преследовать.
— Алешка! Алешку где потеряли?! — выходил из себя Станислав.
Никто из разведчиков не мог ответить — они разошлись по одному, как только выбрались на опушку. Бобер сидел пока спокойно, разглядывал носок своего сапога. С какой вестью посылать к Любарту и посылать ли, было непонятно. Оставалась еще слабая (и последняя!) надежда на Алешку, и времени до рассвета немного, но было, потому Бобер тянул с принятием решения и отправлением троих, уже полностью готовых, маявшихся в нетерпении разведчиков.
Алешка возник из мрака неожиданно. Видок у него был, как у политого водой цыпленка. А когда присел к костру, все заметили, что его левый глаз, и без того узкий, вовсе закрылся и почернел.
— Ну! — Бобер оторвался от созерцания своего сапога.
— Ну что... Полазил малость. Наших пленных у них нет.
— Такты был?!
— Где?
— ...твою во всех косоглазых мать! — разражается Станислав. — В лагере, где ж еще!
— Ну а как же. А что? — Алешка оглядывается. — Больше никто что ли?
— Да тьфу! — смачно плюется Станислав. — Давай выкладывай!
— А что выкладывать? — Алешка сразу приободрился. — Наших пленных нету, сами не пьянствуют, ни у одного костра не видел. Вот и все.
— А что слышал?
— А что слышал... Слышал много чего... Только я ведь по-хунгарски ни в зуб копытом. Ха-га-га... ха-га-га — и все.
— Так учиться надо, балбес! — неожиданно заключает Станислав, и по поляне неудержимо ползет изо всех сил сдерживаемый смех.
Бобер гладит усы всей ладонью, прикрывая рот, ждет, пока успокоятся, спрашивает:
— Глаз-то где подпортил?
— На обратной дороге уже. Увязался какой-то гад... любопытный.
— Дозорный?
— Не-е... Если б дозорный, теперь уж шуму было... Так какой-то...