Кориат наконец вздыхает, вытирает слезы и тут только понимает, что руки двигаются. Он заражается общим смехом и забывает все на свете. Он среди своих, он жив, он снова может жить настоящей жизнью, и как бы там ни сложилось в Москве — это все-таки не Орда! И слава Богу!
Вдруг он вспоминает что-то и робко спрашивает:
— Ребята, а ушицы у вас похлебать не найдется?.. Тверьской...
* * *
Через два месяца, 11 октября 1349 г., Кориат в Москве предстал перед князем Семионом.
Хан Джанибек, так жестоко обошедшийся с литовским посольством, тем не менее не только не перебил Кориатову свиту, но и позволил ей уйти вместе с князем. Пограбили их, правда, дочиста, так что поехали назад они нищими пленниками в обозе князя Федора Глебовича, однако, никого не убили, не продали, отпустили всех. А чтобы такой большой полон не взбунтовался и не сбежал, или, чего доброго, не перебил новых хозяев, которых всего-то было семьдесят человек, хан дал князю Федору в провожатые отряд в двести сабель во главе с одним из своих приближенных мурз, Тотуем, который вез князю московскому личное послание хана.
Еще до отъезда из Орды в Москву Кориат перезнакомился и подружился со всем посольством. Его бесконечные истории о путешествиях, драках, пьянках и бабах, кончавшиеся всегда тем, что кто-то прыгал без штанов из окна или находил чужие штаны в своей спальне, мигом сделали ему репутацию своего в доску мужика, которого и за пленного-то считать как-то неловко.
Перед отъездом он уговорил своего «лучшего друга», бия Асмада, который так здорово передал хану Кориатовы разговоры, что чуть не лишил его головы, подарить князю Федору Глебовичу трех невольниц для «приготовления пищи в дороге», на что тот с неожиданной готовностью, даже, кажется, радостью согласился.
В первую же ночь путешествия, улизнув от стражника, охранявшего его шатер, Кориат позорно попался в шатре невольниц, поднявших страшный визг и посчитавших, что к ним залез шайтан, так как они совершенно точно знали, что русские в согласии со своей странной религией невольниц ночью не навещают.
Был скандал. На предмет того, что стражник ни к черту не годится, если вдруг Кориату захочется удрать вовсе. Стали больше следить за Семионом и Яшкой, но те вели себя совершенно спокойно и объясняли московитам, что Кориат ни за какие коврижки не убежит от теплого костра с медом и ухой, а уж если в соседнем шатре еще и невольницы...
Словом, все успокоились. Невольницы перестали визжать, а одна из них, большеглазая, горбоносая, знойная и фантастически стервозная красавица-гречанка Юли вообще перестала ночевать с подругами, в результате чего Семиону и Яшке пришлось искать ночлега у своих сторожей.
Глебыч иногда плевался, слушая россказни Кориата или доклады дружинников о невозможном нахальстве Юли, чаще же хохотал во всю глотку. Караван шел, татары вели себя спокойно, держались особняком, разбойников не встречалось, становилось все холоднее, но и к дому все ближе и, наконец, осталась позади Коломна и замаячили впереди московские колоколенки.
Кориат стал серьезен при встрече с Москвой. Этот странный городок вызывал в нем любопытство и уважение. Появившийся ниоткуда посреди разоренной дотла Руси, он торчал как кость в горле у всех: и у Твери, и Новгорода вольного, и у могучего Олгерда, да и у Орды, видно, скоро колом встанет, в этом Кориат не сомневался с тех пор, как увидел московское посольство в шатре Джанибека.
То, что сам он будет лишь ставкой в игре Семиона с Олгердом, Кориат отлично понимал, потому за себя не беспокоился. Чувствовал, что ждать, а может быть и клянчить выкуп у прижимистого братца придется долго, поэтому собрался всерьез и как можно уютнее устроиться в Москве.
Сам-то он бы устроился. Но ведь пленник! Тут уж не до жиру, как князь Семион посмотрит. И только в этом отношении свидание с московским князем беспокоило Кориата.
* * *
Когда его ввели к великому князю, тот не поднялся из-за стола, только показал рукой — проходи, садись. Кориат молча прошел и сел напротив. Он впервые видел «гордого» князя. Облик его действительно был внушителен, а жест высокомерен, и Кориат невольно как-то внутренне ощетинился, очень он не любил, когда с ним разговаривали свысока.
Семион смотрел исподлобья выжидающе, лицо его, широкое и с довольно широким прямым носом, но одновременно какого-то хищного, ястребиного вида, открыто грозило. А Кориат молчал.
Наконец Семион прервал молчание:
— У вас в Литве при встрече здороваются?
Кориат несколько потерялся. Он ждал угроз, приготовился к отпору, а тут...
— Прости, Великий князь. Но я пленник. Негоже, вроде, пленнику с приветами лезть...
— Не держишь ты себя за пленника. Разве вот со мной только. Кориат пожал плечами:
— Как можно иначе?
— Да уж не знаю. Видно, родство наше не забыл. Как в дом родной завалился. Меду одного сколько уже успел перевести.
— Ну уж! Неужели и тебе меду московского жалко?
— Смотря кому, — Семион покривился вроде и весело, а все с угрозой, — а не допускаешь ли ты, ловкач-посол, что сгною я тебя в яме за художества твои в Орде? Водички будешь просить Христа ради, а не меды жрать.
— Воля твоя, князь. Но не думаю. — Кориат остался спокоен.
— Почему?
— Ну, во-первых, потому, что я только посол, сам говоришь, и исполнял задумку Олгерда, а не свою. Кстати, клепать на Москву по замыслу вовсе не собирались, это уж так, по ходу дела, уловки дипломатии. Во-вторых, ничего из задуманного я не исполнил, никакого вреда тебе не нанес, а пожалуй, даже укрепил твои позиции в Орде. Разве не так?