— Но почему он убил его?! — почти крикнул Олгерд.
— Так получилось... — только здесь догадка Кориата приобрела четкие формы и превратилась в уверенность: — Этот барон Ульрих здорово тебе помогал?
Глаза Олгерда потухли, он устало опустился на скамью рядом с братом.
— Не успел... — Олгерд тяжко засопел, — и если бы не этот твой сопляк! — он от души грохнул кулаком по столу. Кориат никогда не видел его таким.
— С его помощью я развалил бы Орден изнутри! Они бы перегрызлись между собой, как бешеные собаки! Ты думаешь, мне не жалко было ту часть Троцкого княжества, которую оттяпал этот негодяй?! Кейстут чуть умом не тронулся! Но я пошел на это! Я все делал, чтобы он усилился! И он уже попер на Арфберга! Им оставалось только сожрать друг друга! И вот тебе...
Кориат смотрел на брата, и изумление его перерастало в восхищение: «Ну братец! Ну силен! Ты себя считал самым хитрым и ловким... Но где тебе до него?!..»
— Почему же ты не предупредил меня?! Я бы по-иному себя повел!
— Не надо было по-иному. Тогда бы испортилось все дело! Ты бы не добился такого успеха, а барон Ульрих не рассердился бы. А так я был уверен, что ты добьешься своего: ведь Магистр — твой друг, и барон вконец озвереет.
— Такого успеха, будь барон жив, я никогда бы не добился!
— Да я такого и не ожидал! Я другого ожидал!.. Чертенок!.. Кто его так драться-то научил?!
— Дед, конечно...
— Дед... Вот как судьба распоряжается! Как аукается! Не трахни ты двадцать лет назад в каком-то лесу какую-то дуру, сейчас все бы было в порядке...
Кориат вспыхивает как от пощечины, но Олгерд не замечает:
— ...Да нет, сам я виноват... Перемудрил. Тебе не доверил. Языка твоего длинного побоялся (Кориат пошел пятнами и аж дергается, но Олгерд не смотрит на него, говорит сам с собой), способности недооценил... ведь если бы ты знал...
Кориата наконец прорывает, он вскакивает:
— Неужели ты думаешь, что из-за этого я пожертвовал бы сыном?! Олгерд удивленно-насмешливо поднимает бровь, он только теперь заметил состояние брата:
— Не из-за «этого», а из-за Литвы. За нее можно всем пожертвовать, даже собой.
— Собой, но не сыном! — кричит Кориат и вылетает из палаты.
— Какая разница? — устало вздыхает Олгерд, — хотя... — и вспоминает своего маленького Ягайло, глазастого бесенка-поросенка, забравшего думы и душу...
* * *
— Митя, а страшно было?
Они лежат в постели, откинувшись друг от друга, ослабнув от первой, быстрой и такой сладостной после долгой разлуки, схватки.
— Когда?
— Ну, когда бился...
— Когда бился — нет, там некогда было.
— А когда?
— Вот перед самым боем поджилки тряслись, — усмехается Дмитрий.
— А ночью? Вот, наверно, ужас?
— Ночью я спал. Как в свадебную нашу ночь. Помнишь, как мы от монахова зелья заснули? Вот и там меня монах напоил.
— А ты обо мне вспоминал?