— Да я тут знаю все до веточки! И то один стараюсь не ходить! Ты думаешь, зачем я тебя с собой таскаю? Чтобы лес тебе показывать? Черта с два! Нужен ты мне, замудс.ц! На всякий случай, понял?! Видишь, что случилось! Даже я об этой яме не знал! На хрена в эти озера лазить — пиявок там... И уток сейчас бить нельзя! Ух, будь я твоим дедом!..
— Наверное, ОН тебя послал...
— Дед?!
— Нет! ОН!
— Может, и ОН... Не учуй я тебя в лесу, приплыл бы ты уже... Только: на НЕГО надейся, а сам не плошай!
Запомнил этот урок Бобренок. Накрепко! А Алешкины обиды с этого момента растаяли. Любим мы тех, кому смогли сделать добро.
* * *
Почти год прошел, как поселился отец Ипат в Бобровке. Все больше дел набиралось у него с маленьким князем, он даже пить меньше стал. Вообще — успокоился, разленился, огрузнел. Напряженность во взоре исчезла. Та напряженность, что появлялась первое время при взгляде на княжича, многими замеченная, тревожившая Бобра и пугавшая мальчика. Теперь, наткнувшись на Митю, глаза его теплели, а губы растягивались в усмешку, в которой было много всего: удовлетворение, гордость, даже удивление и... грусть!
Да, отошел душой отец Ипат, забылся. А зря! Потому что только плохое может длиться сколько угодно, всему же хорошему очень скоро приходит конец.
Пришел он и к монаху в лице двух странников смиренного и приторно благочестивого вида. Появление их было очень замечено, потому что несмотря на обилие таких калик и всякого рода блаженных путешествующих в то время, в гнездо Бобра они забредали очень редко. От глухости и отдаленности места, а более всего от сильной нелюбви, далеко разносимой молвой, хозяина к таким бродягам. Но эти пришли, и не просто, а стали расспрашивать про отца Ипатия.
Ну, пришли так пришли, их монашье дело, все отнеслись к этому довольно спокойно, хотя непонятно все-таки было, чего общего у отца Ипатия, весельчака, пьяницы и рубаки с этими постными и, говоря честно, гнусными рожами.
Калики побыли у Ипата день, потом исчезли. Как они ушли, никто не видел. Бобер спросил как бы между прочим, зачем приходили, монах объяснил, что навестили из бывшей его обители под Плесковом, уговаривали вернуться.
— Не хватает тебя там, видать?
— Не хватает... — нахмурился монах.
На том, было, и кончилось. Но через месяц явился еще один инок, молодой, здоровый, нахального вида. Тоже стал искать отца Ипатия, а после встречи тоже незаметно исчез. Такое паломничество уже не на шутку разозлило воеводу. Бобер решил поговорить с монахом и прекратить визиты этой, как он считал, нечисти. Но монах неожиданно явился сам. Хмурый, грустный и какой-то торжественный. Уселся напротив Бобра на лавку, пробурчал:
— Ты отроков отошли, воевода.
Бобер взмахнул рукой, они остались одни.
— Ну что? Долги, что ль, какие за тобой в этой твоей обители? Сказывай, ты мне не чужой.
Монах молчал, потупившись, не сурово и не грустно даже, а как-то до того горестно, что сердце воеводы тукнуло нехорошим предчувствием.
— Говори!
Ипатий поднял глаза — в них стояли слезы:
— Не ко мне они приходили, воевода, и не за мной, царство им небесное, — он потупился и перекрестился.
— Небесное? Так ты их...
Монах ясно смотрел Бобру прямо в глаза, молчал. Молчание это длилось, может, и недолго, но Бобру показалось вечностью, он не выдержал:
— Что ж им надо было?
— Жизнь внука твоего. Мити.
— А!! — как будто стрела ударила Бобра в грудь, так он вскрикнул. А монах закончил:
— Это люди Кориатовой жены, княгини Ольги.
* * *
Бобер долго смотрел на монаха полубессмысленным взором, ум его блуждал где-то далеко. Потом опомнился, тряхнул головой: