От Москвы было трое бояр, привезших Любу, их не знал даже Кориат, да две пожилые мамки. Кориат посматривал на московитов, трогал ус: «Да, большая, видно, замятня на Москве, коль великокняжескую дочь так неловко спровадили... Если Вельяминовы разбежались, то Бесоволковы их мест еще, видно, не заняли. Да и займут ли? Тестя великокняжеского попробуй-ка передвинь! А остальные выжидают... Но чего? Если утишения смуты, то почему бы смуту в посольстве не переждать? Приехали бы, погуляли, вспомнили 49-й год... Нет, не приехали... Значит, отлучиться не хотят, прозевать чего-то боятся... Неужели думают князя свалить?! Но ведь он один у них остался. Нет! А вдруг?! Наследник малой останется, им как хочешь верти, кто в регенты выберется, тот и... Но там ведь митрополит... Да ну их к черту! Свадьба же! Веселись... И вон боярыня какая глазастая, сзади гора и за пазухой гора, как ты любишь... Ишь, зыркает!.. Ну, держись!»
Да, за столом сидела одна Литва, среди прочих Дмитриевы подручники, а среди них самый счастливый — Алешка.
Про это даже монах еще не знал. Обычно все он знал про Митю, а вот этого не знал.
Когда объявили, что невеста князя едет, что свадьба назначена на 17 сентября и проч., Алешка пришел к Мите и сел перед ним молча, собранный, мрачный, одетый в лучшие свои одежды, при оружии, словом, как на самое большое торжество приготовился.
Дмитрий хлопал глазами: «Чертов татарин! Тогда бы уж и щит припер!»
Щита на Алешке не было, а вот малахай на шлеме был. «Шутка?! Шлем! А на шлеме — малахай из чернобурки!»
— Эй, брат, ты чего?! В бой собрался? Или к верхним людям?!
— Поздравить пришел.
— Ну, поздравляй...
— Поздравляю, князь! — Алешка встает, крестится неумело на икону, кланяется князю в пояс и вдруг падает на колени, склоняется и затихает.
— Алешка! Ты чего?!
Алешка не двигается, склоненный перед повелителем. Впервые ощутил Дмитрий чувства восточного владыки. И поспешно, с гадливостью отбросил. Навсегда.
— Да что ты?!
— Князь! Теперь ты можешь. Сделай для самого верного раба твоего самое важное для него дело.
— Б...дь! Раба! А ну встань! — Дмитрий хватает его за шиворот и тянет вверх, Алешка, чтобы не задохнуться, тяжело поднимается.
— Вот так... Раба... Ишь! Что за дело?! С ума спятил?! Говори!
— Отдай мне Юли... — У Дмитрия мороз по коже: «Юли! Ведь я забыл о ней совсем! Как с ней-то? И этот... Чего он бормочет?!» — Отдай! Я за тебя... Ну я не знаю, что сделаю! Я кожу с себя живьем дам содрать! Я пыль с твоих сапог целовать буду — отдай!
— Да как это — отдай?! Как я тебе ее отдам?! Что она — кафтан, кобыла...
— Замуж! — И Алешка опять валится в ноги, и Дмитрий видит, как плечи у него трясутся.
«Ну и дела!» — Дмитрий вспоминает, как они скакали вслед Олгердову войску, как он (сопляк!) бухнул Алешке: «Хочешь — подарю!» и как тот его урезонил и заставил задуматься, может, впервые задуматься, над красотой и человеческой любовью: разве когда олень летит через поляну, ты думаешь, сколько ему лет? Или сколько лет вон той березке?
Дмитрий, как бык, получивший в лоб кувалдой, мотает головой: «Уж от кого-кого, но от Алешки!
— Алешка! Ты ведь сам, помнишь, что мне тогда сказал?
— Когда?
— Когда мы от Юли ускакали войско догонять?
— Не помню... — давится Алешка.
— Я сказал тебе тогда: хочешь — подарю! А ты мне, помнишь? Разве можно любовь по приказу? Помнишь?
— Да помню!.. Еще как помню... Еще как... — последнего слова князь не слышит, кажется — «жалею».
— Чего?
— Помню! Помню, князь! А теперь вот — все равно! Хоть как! Ну хоть как-нибудь! Это наговор! Колдовство! Или что?! Я не знаю. Я до стенки дошел! Или я ее поцелую — хотя бы поцелую! — или в болото!
— Да ты что!