Они не знали, что рейтары внимательно заглянут в их глаза, прежде чем выполнить положенное по уставу. Как только стали различимы белки, рейтары потянули кто правый, кто левый повод, и оба эскадрона развернулись вдоль фронта. Они пошли, нелепо подставляя под выстрел беззащитные бока коней. Ни черемисы, ни казаки не понимали, зачем вся эта пыль и слитный стук копыт. Когда же эскадроны растянулись вдоль ощетиненных рядов, каждый рейтар вытянул руку с тяжелым пистолетом и ужалил ближнего человека горячей пулей.
Это было известное «караколе», бесовское изобретение немцев. Пистолет стрелял шага на три, дальше его убойной силы не хватало. Он употреблялся в рукопашной да вот еще в таких маневрах. Караколе требовало долгого обучения не столько рейтар, сколько коней, ибо они сбрасывали всадников, услышав щелканье и скрип взводимого замка. Но — странно, в бою в них тоже вселялся дьявол, они терпели и грохот пушек, и рявканье пистолетов возле чувствительного уха. Зато сразу после выстрела они сами пускались в галоп и уносили всадников на безопасный и тихий простор.
Тем временем пехота снова запыжила заряд. Сотни железных сошников трижды вспахали человеческую плоть. Как сказано о северных крестьянах — «оне свои пары двоили и троили нелениво…». С какой-то стыдливой торопливостью падали, утыкались в землю уже ненужные пики. Лесные и луговые люди подались назад, задние путались и не пускали их. Сердитая возня завязалась меж ними… Еще одно караколе жигануло по дрогнувшей пехоте Разина.
— Мы сорвали их! — крикнул, вытягиваясь на коротких татарских стременах, Юрий Никитич.
Он поднял своего коня в галоп, забыв, что воевода не должен красоваться в первых рядах. Сражение требует хозяйского присмотра… За воеводой потекла дворянская конница, предвкушающе посвистывая саблями. Сорванных воров осталось истребить.
Но что-то в суматошно гомонящей, толкающейся толпе менялось, перестраивалось. Конные казаки сжимали ее с боков и сзади и разрезали на управляемые части. «Не пущай!» — подбадривали сотники. Горячие бока коней, удары саблями плашмя по головам и спинам, простая, любому черемису понятная ругань приводили пеших людей в память и в подчинение. В считанные минуты переломился их неустойчивый настрой, подтаял ужас перед пулями, кому-то стало стыдно, кого-то потеснила оскаленная морда мерина, и стало проще остановиться, чем бежать, до многих дошли казачьи крики-наставления:
«Сорветесь — всех порубят!» Это и что-то еще, едва угадываемое, почти неуправляемое, что вопреки смертному страху бросает живое существо навстречу гибели, помогло казачьим есаулам направить пеших на солдат Барятинского. Израненная масса тяжело ударила по всему фронту, естественно проникла в щели и слабины между взводами и смешалась с солдатами в неразъемной рукопашной схватке.
На отсечение дворянской конницы пошли семь сотен казаков во главе с атаманом.
«Люди в людех мешались, и пушечная пальба была впритип», — доносил позже князь Барятинский. Наверно, это было дико, когда на расстоянии, приличном для пистолета, ревела и блевала дробом пушка — в своих, в чужих, в крутую человечью кашу.
Разин не лез в опасность без ума и умел угадать тот единственный случай, когда головщик должен оказаться впереди. Дворян нельзя было допускать к дерущейся пехоте, всадник с саблей имеет слишком много преимуществ в смешавшейся толпе. Он повел казаков в обход горячей, брызжущей пулями свалки, выкликая тех конных, кто поневоле залез в нее. И тут его ударило как бы поленом по ноге.
Пищальная пуля пробила сапог и мякоть. Скакавший рядом есаул окликнул казаков — у кого есть корпия? Не стал пугать, что атамана ранило. Комок смоченной водкой корпии сунули прямо за голенище и поскакали дальше. Аргамак дергался и фыркал от запаха свежей крови, Степану Тимофеевичу становилось все больнее. Но чем ближе и различимей становились всадники в цветных ферязях и мантелях, тем дальше отступала догадливая боль.
Шли в лоб. Числом почти на равных. И совершали одинаковую, обычную ошибку: у кого кони были резвей и сердце крепче, оказывались сильно впереди, а у отставших — примерно трети — то непривычный мерин засечется, то дрогнувшая рука сама придержит повод и губы никак не складываются для свиста, которым посылали коней вперед. Оба отряда излишне растянулись, решительного удара — грудь в грудь — не получилось, а завязалась та же схватка, что у пехоты. Только пореже, попостнее заварилась каша, и пушки не стреляли в скопления людей. Разве жахнет пистоль над ухом, а больше сабля, сабля, сабля… Звон, свист и злорадный, и больной вопль — чаще лошадиный, чем человечий. Люди выкладывались в рубке до конца и умирали с бессильным выдохом.
Алатырец Семен Силыч Степанов не ввязывался в свалки и поединки. Он только отмахивался саблей, то проникая в гущу казаков, то обходя дерущихся по крутой дуге. Искал свое. На него не больно и налетали, всяк выбирал противника похилее и — неистребимая казацкая закваска! — одетого поярче, побогаче. Еще и то выручало Семена Силыча, что двое детей боярских, уведав его поиск и тем же тщеславным недугом пораженные, прикрывали его… Их вынесло на край поляны, к редколесью, куда на последнем издыхании отползали раненые кони и незатоптанные люди. Трое небедно одетых казаков, не слезая с коней, что-то делали с четвертым — видимо, раненным в ногу и задетым саблей по предплечью. Останавливали жеваным листом кровь, увязывали серой тряпицей.
Парсун — портретов атаманов — тогда еще для розыска не делали. Дети боярские в лицо не знали Разина. Но у одержимых страстью случаются озарения, соизмеримые с их ненавистью. Один из детей боярских только пробормотал: «Не сам ли Стенька?» — а Семен Силыч уже поверил: он! Когда он дослал своего злого, недавно холощенного жеребца, один из казаков крикнул:
— Батько, поберегись!
Все трое развернули коней навстречу Семену Силычу, но налетели на обогнавших его в азарте детей боярских, рубак заядлых. Увязли, закрутились по поляне. А жеребец Степанова, взбешенный всем, что ему пришлось пережить за день, голодный и отупелый от выстрелов и крови, ударился о грудь черного аргамака, словно в бревенчатый замет. Аргамак вцепился в его подстриженную гриву, потную и колючую, поволок по кустам, не слушая руки хозяина.
Разин почувствовал, как что-то цепкое и жесткое захватывает его за горло и отжимает подбородок. Всей тяжестью земли сволакивает с седла — головой вниз. А собственное его израненное тело не только не готово к напряжению борьбы, но просит пощадить, не бередить кровоточащих дыр. Из задранного, сдираемого стременем сапога прямо на лицо потекла кровь. Оба разом оказались на земле — Разин и Семен Силыч, только алатырец вывернулся наверх, и руки его сами, как голодные, замкнулись на горле атамана.
В этих руках — неумолимых, живых и жадных — скопилась, чудилось терявшему сознание Степану, вся сила, против которой он поднял множество людей. Ее, жадной силы, оказалось больше, чем он думал. Вот она, навалилась на него — неумолимо, тяжело и душно.
Казаки, зарубив одного сына боярского и не догнав другого, вернулись к атаману. В Семена Силыча воткнули саблю. Разъяли руки, так и не утолившие последнего голода. Бросили беспамятного Разина поперек седла и помчались по склону и пойме прочь от боя, к валу с запорной башней.
Барятинский подал новую команду. Рейтарские шквадроны пошли тяжелой рысью туда, где резали друг друга пешие. Ротмистры действовали по уставу: «Кто может положиться на своих людей, пусть переходит в галоп в пятнадцати шагах от неприятеля. Капитаны на флангах окликают по именам своих солдат, вахмистры сзади подгоняют трусов». Рейтары расклинили сцепившуюся пехоту, пропустили внутрь своего строя растерявшихся татар и черемисов и стали обрабатывать их саблями и палашами. Пик конные больше не употребляли: как выяснили военные лекари, пика скользит по кости и не наносит опасных ран… Пешие, уже потерявшие себя, подались за казаками к валу, к маячившим вдали церквам и монастырской звоннице. Кто успел пролезть в ворота запорной башни, пока их не закрыли, те временно спаслись. Прочие встретили смерть и плен уже в сумерках.
Четыре пушки, литавры и четырнадцать знамен, взятые с бою, не радовали князя Юрия Никитича. Он долго стоял над телом Семена Силыча. Ждали — уронит хоть слезу. Он стал ругаться: сколь вас учить, дети боярские, что драться надо кучно, а загонять — по правилам, описанным в охотничьих «путях»… Был бы у нас ныне Стенька в руках.
Из ста двадцати пленных он велел двадцать порубить, а остальным сказал:
— Заутра потянете мосты через Свиягу, наскоро. Иначе перевешаю.
Под звездами молились Сергию Радонежскому, древнему покровителю русских воинников.
2
В волоковое оконце избы, протопленной и выбросившей дым, плевался дождь. Максиму становилось знобко, когда он представлял, как тысячи крестьянских семей ютятся по лесам. Они скрывались от отрядов Щербатова и Леонтьева, товарищей воеводы Долгорукова. Крестьяне были убеждены, что дворяне, собравшиеся наконец в необходимом числе, порубят их детей и жен.
Максиму же никак не удавалось объединить крестьянские ватаги для наступления на Арзамас.
Дружно восставший Алатырский уезд не чувствовал главенства Осипова. Как только он уехал в Ядрин, там появились свои головщики — частью из казаков, частью из местных мурз. Не сговорившись с Осиповым, они пошли на Арзамас и были, разумеется, разбиты воеводой Леонтьевым. По слухам, он двинулся на север, против главных сил Максима.
Максим пытался собрать крестьян сперва к Ядрину, потом — к селу Мурашкину. Те плохо понимали, что для общего дела надо надолго бросить свои деревни и одолеть десятки верст до военного табора. Дворяне тоже туго собирались в войско Долгорукова, но приказная машина в конце концов сработала, к первой половине октября в полках было довольно начальных людей — основы их боеспособности. Крестьян же — ни учесть, ни собрать. В конце концов Максим остановился на Мурашкине, потому что здесь было и многолюдно, и хлебно. Надежду на приход крестьян, посадских и мордвы с юга убила в нем окончательно одна женщина, старица Алена.
Он встретил ее отряд в одну из своих бессмысленных, суетных поездок. Ему и раньше доносили о монахине, крестьянской вдове, сбежавшей из глухого монастыря и то ли ведовством, то ли страстным словом собравшей несколько сот крестьян. Женщинам при желании многое удается лучше, чем мужчинам, они умеют отдаваться делу, как и страсти, безоглядно, непостижимым образом сохраняя приметливость и трезвость. Крестьяне же не только чуяли в Алене родную, понимающую душу, но и поверили, и скоро убедились в ее способности угадывать замыслы воевод и обходить их. С Леонтьевым Алена не связывалась, нападая на дозоры и небольшие гулевые отряды, а главное… Вот главное-то она и выложила обозленному Максиму во время их единственной встречи в разоренной усадьбе боярина Ртищева.