Стрелка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Нет. Не жив. Ты это… держись. И вот еще, бабушке просили не говорить пока.

Черный свитер и впрямь оказался похоронным — совпадений не бывает, внутри меня накануне, видимо, что-то уже порвалось, проводок какой-то. Но ведь никаких томительных предчувствий, никакой беспричинно сосущей тоски — просто навязчивая мысль о никчемной тряпке. Несчастный случай с братом был нелепостью, как случается в строительных войсках — трех солдат погребло под обломками рухнувшего аварийного здания, а как уж они там оказались — бог весть, начальство темнило, явно покрывая чью-то халатность. Первые дни после похорон были не так страшны, как последующие, недоумение вытесняло ужас — но детские кошмары будто бы поджидали подходящего случая возвратиться. Ни венки с черно-красными лентами, ни желтая мокрая глина в яме, ни крохотные снежные наносы на мертвом лице не были так страшны, как мысли о том, как это — под шинелью.

— Пап… — как-то решаюсь я спросить. — Ты медицинское заключение видел? Он как… сразу?

— Десять минут…

И я все пыталась представить, каково ему было — в замкнутой сдавленной темноте, с переломанными ребрами, с разбитым лицом, сразу ли все понял или еще надеялся? Металлический тошнотный вкус во рту, ледяной черный комок в животе — с ним это или со мной?

Пригородный «Икарус» мягко идет по шоссе. Июльские леса и луга обступили дорогу, мелкие дикие цветы заполонили опушки, кто-то веселый выдувает в небо пену кучевых облаков, на горизонте они синеют, роняя еле различимые косые дождички, радуги бледнеют и смазываются, едва проявившись. Днем в автобусе народу мало, в основном тетки образца «между городом и деревней», в бесформенных туфлях, с кошелками, с изуродованными работой руками, но в веселых проблесках люрекса, а то и в золотых сережках с искусственными камушками. Два мужика запойного вида отпускают теткам косноязычные, приправленные перегаром комплименты. Те хохочут, плюют семечками в ладони и обсуждают женитьбу местного вдовца на молодой чеченке. Жена с патриархальным нравом теток вполне устраивает. Мужики хохочут, открывая беззубые рты. Им весело.

Сижу сзади, на самом трясучем месте, и смотрю в окно. Ты со мной не поехал, сославшись на дела, но что возразишь против дел? Через пару дней приедешь — мне нравится, как ты открываешь калитку, а я тут как тут, вроде бы случайно оказываюсь на дорожке и бегу навстречу. Но сейчас мне и одной хорошо, так радуют живописные пригорки подмосковной Швейцарии, свет березовых стволов, небесная феерия и начавшийся отпуск. Лето зеленое и влажно-голубое. Мысли пускаются врассыпную, как козлята по траве, можно чуть подпрыгивать, повторяя рессорный ритм, не думая ни о чем. Нас догоняет дождь и косо штрихует стекла, пейзаж расплывается и бликует. Сады-1, потом Сады-2, потом черные провисшие провода высоковольтной линии — ау, мои детские страхи!

И вдруг ни с того ни с сего начинаю беззвучно плакать. Вода струится из-под прикрытых век, будто во мне бездонные ювенильные запасы, и капает на футболку. Мужеподобная пассажирка искоса посматривает, разрываясь между жалостью и любопытством, пожимает плечами и отворачивается. Застыдившись, загораживаюсь рюкзаком и делаю вид, что дремлю. А вода все льется, не желая кончаться. Похоже, наплачу сейчас море, как Алиса в стране чудес — но из-за чего? Причина внутри, скрученная в горчичное зернышко, — но вот она разворачивается, пускает ростки сначала в грудную клетку — там начинает невыносимо щемить, а потом и в голову. И тут я понимаю.

Я плачу потому, что боюсь — а вдруг мы с тобой после смерти больше никогда не увидимся? А вдруг в том пространстве куда больше измерений, чем в этом, и наше инь-ян разорвется на разбегающиеся половинки, или там вообще нет никаких половинок и никакого разбегания, просто все понятия существуют по отдельности? В дурацком дачном автобусе я плачу о возможной метафизической катастрофе, о космическом одиночестве, о холодной дурной бесконечности. А вдруг теплая земная геометрия идеально прилаженных друг к другу живых тел, единственно созданных друг для друга, там не работает — а работает геометрия отчуждения или взаимоуничтожения, когда одно тело вспарывает другое, как клинок? То, что было защитой, станет опасностью. То, что отзывалось живым на живое, стянется к абсолютному нулю.

Автобус останавливается, из него гуртом вываливаются жизнерадостные тетки, я выхожу последней, отворачивая лицо, а они все текут, текут… Пока иду к даче, высыхают на ветру.

А помнишь историю с маньяком?

Сталинская высотка МГУ по ночам напоминала замок с привидениями. Сложные переплетения этажей, коридоров и лестниц, растушеванные экономным освещением, вдруг выбивались из трехмерности, обнажая пугающие зеркальные пространства и продлевая бесконечные анфилады других измерений. Ветвящаяся система вентиляционных шахт пронизывала этажи, и вовсе не удивляли фантастические рассказы ученых подруг, дежурящих по ночам на предмет отслеживания очередного многочасового эксперимента. Неорганика сплеталась с органикой, как в большом термитнике, биомасса тараканов и мышей, обитающих в пустотах и полостях цитадели, казалось, превышала человеческую. Иной раз за вентиляционной решеткой под потолком появлялось бледное лицо маньяка, речи которого были безумны, а жесты непристойны. Безысходные корчи узника стены вряд ли сулили настоящую опасность, но психику научных дев, несомненно, травмировали.

Была почти ночь, когда после одиноких вечерних бдений я отключила прибор, захлопнула дверь лаборатории и вышла в маленький освещенный предбанник. Оставалось опечатать дверь пластилиновой печатью, как требовали соображения секретности, но пока я мудрила над податливой липкой блямбой, свет погас и тяжесть чужого тела обрушилась на меня мерзко и неожиданно. Липкие руки сомкнулись на шее, хотелось заорать, но голос пропал совершенно, хотя вряд ли крик мог помочь — никого больше не было на этаже. Я поскользнулась шпилькой на кафельном полу и упала, боль от ушиба на миг отключила сознание, а когда голова опять стала соображать, оказалось, что сижу у стенки и задыхаюсь от удавки, а та стягивается все сильнее и сильнее. Тяжелое алкогольное дыхание мужчины и дрожь его тела выдавали маньяка более явно, чем вся инфернальная ситуация. Теснота и темнота, холодок смерти — ощущение, мучившее с детства. Невидимая стрелка перещелкнулась, чудовищная морда электрички неслась на меня. Воздуха не хватало, пальцы чувствовали на шее злосчастную веревку, кто-то убивал мою жизнь, я не понимала, кто и зачем, тело делалось безжизненным и ватным, в голове мутилось, пространство сжималось, засасывало в черную воронку без дна, рваные мысли крутились в ней подобно ненужному сору, но мрак почти померкшего сознания электрической вспышкой пронзила мысль — мой ребенок теперь останется сиротой! Это, видимо, и спасло — не знаю, что я сделала, но мышцы стали как пружины, то ли локтем засадила обидчику под дых, то ли коленкой в пах, удавка чуть ослабла, я глотнула воздуха и сумела просунуть под веревку ладони. Дальнейшее напоминало соревнование кто сильнее — псих затягивал, я растягивала, но пространство подыгрывало мне — будто становилось все свободнее, помогая стряхнуть страшные тиски небытия. Веревку удалось стянуть через голову, я вскочила и замолотила руками в темноту, попав психу, видимо, по носу — послышалось что-то вроде хныканья.

— Включи свет! — завопила я.

Он почему-то послушался. Теперь я видела урода во всей красе — с немытыми соломенными патлами, мутными глазами и в мешковатом зеленом свитере домашней вязки.

— Мама вязала? — более идиотский вопрос трудно было придумать.

— Мама… — удивился он детским голосом, и я ухватилась за интонацию, как за спасительную ниточку.

— А как она тебя в детстве называла? — подсознанка автоматом выдала еще один зигзаг.

— Вася… — ответил верзила, расслабленно улыбаясь.

Мне удалось втиснуться спиной в щель меж стеной и шкафом с архивами, так было безопаснее, я могла бы отбиваться каблуками-шпильками, будучи практически недосягаемой, но как заставить его уйти?

Господи, мы просто разговаривали! Разговаривали минут двадцать, нить беседы казалась причудливой и опасной, как маршрут скалолаза. Я старалась быть предельно осторожной, но нащупать трогательные детали его детства удавалось не всегда, от некоторых он зверел и дважды снова гасил свет, будто понимая, что темноты я сейчас боюсь больше всего. Диалог измочалил меня, но его больше. С пятки на носок покачивался уже не жуткий маньяк, а просто подвыпивший балбес, который отказался от душегубства, но не мог уйти побежденным. Оставалось намекнуть на идею грабежа, и он как-то послушно поменял одну роль на другую, изъяв в качестве трофея серебряные сережки-колечки. Они большой ценности не представляли, зато позволили парнише ощутить кураж победителя. Уже уходя, он обернулся, оценивающе посмотрел на свитерок, привезенный кузиной из-за границы, и потребовал добавить и его. Свитерка мне было жальче всего, но продолжения триллера совсем не хотелось.

Дня три я шарахалась от патлатых блондинистых мужиков и темных углов, стриангуляционная полоса на шее была замаскирована шейным платком, а синюшные пятна на лице замазаны гримом. Думала, скоро пройдет, но нервозность нарастала, тогда подруга поволокла меня к экстрасенсорше. Та обитала в сталинской высотке на Котельнической — почти отражении университетской, с такими же полуосвещенными бесконечными коридорами и лестницами. Эзотерическая дама снимала испуг колдовскими пасами и заклинаниями — теперь это назвали бы нейролингвистическим программированием. Завершив целительную процедуру, она сообщила, что моей кармой было предопределено — погибнуть насильственной смертью, но якобы я ее, эту карму, преодолела усилием воли.

Преодолела?

Стрелка, стрелка…

Так и не пойму, сработала тогда автоматика или нет.

Жду тебя из командировки. Отвратительное ожидание, ужин давно остыл, бутылка вина выглядит глупо и нелепо, не понимаю, что происходит, пытаюсь читать. Телефон бьет по ушам, хватаю трубку, голос незнакомой тетки капризно интересуется:

— Моя дочь у вас?

— Нет… — не въезжаю я.

— Но я уже всем звонила, все приехали, а Олечки нет. А сын ваш вернулся?

— Какой еще сын? — хочу сказать, что она ошиблась.