– Это ты, паренек? – слышу я.
Сажусь на корточки перед самым барьером и во все глаза смотрю на Шкалика.
– Ну да, я… а ты как же…
– Об этом после. Некогда. Часовые знают, что я пролез сквозь оцепление. Меня ищут.
– Чего ты хочешь?
– Не я. Все. И ты. Всем это нужно. Вы здорово влипли.
– Все здорово влипли.
– Я про то и говорю. Одному болвану в Пентагоне приспичило сбросить бомбу. Я, когда сюда пробирался, слышал, в какой-то машине радио трепало всякую чушь.
Краем уха кой-что поймал.
– Так, – говорю я. – Стало быть, человечеству крышка.
– Нет, не крышка! – сердито возражает Шкалик. – Есть выход. Если только в Вашингтоне поймут, если…
– Если ты знаешь выход, чего ж ты тратил время, искал меня? Сказал бы там…
– Кому? Да разве мне поверят? Кто я такой? Дрянь, забулдыга и пьяница, да еще из больницы сбежал…
– Ладно, – говорю я, – ладно.
– А вот ты им растолкуешь, ты вроде как посол, что ли, доверенное лицо. Тебя кто-нибудь да выслушает. Свяжись там с кем-нибудь, и тебя послушают.
– Если есть что слушать.
– Есть что слушать! – говорит Шкалик. – У нас есть кое-что такое, чего тем чужакам не хватает. И только мы одни можем им это дать.
– Дать? – кричу я. – Все, что им надо, они у нас и так отберут.
– Нет, это они так сами взять не могут, – возражает
Шкалик.
Я качаю головой.
– Что-то слишком просто у тебя получается. Ведь они уже подцепили нас на крючок. Люди только того и хотят, чтоб они к нам пришли, да если бы и не хотели, они все равно придут. Они угодили в наше самое уязвимое место…
– У Цветов тоже есть уязвимое место, – говорит Шкалик.
– Не смеши меня.
– Ты просто обалдел и уже не соображаешь.
– Какой ты догадливый, черт подери!
Еще бы не обалдеть. Весь мир летит в тартарары. Над
Милвиллом нависла ядерная смерть, уже и так все с ума посходили, а теперь Хайрам расскажет о том, что видел у меня в саду, и народ окончательно взбесится. Хайрам и его шайка дотла сожгли мой дом, я остался без крова… да и все человечество осталось без крова, вся Земля перестала быть для нас родным домом. Отныне она всего лишь еще одно звено в длинной, нескончаемой цепи миров, подвластных иной форме жизни, и эту чужую жизнь людям не одолеть.
– Эти Цветы – очень древняя раса, – объясняет Шкалик.
– Даже и не знаю, какая древняя. Может, им миллиард лет, а может, и два миллиарда, неизвестно. Сколько миров они прошли, сколько всяких народов видели – не просто живых, а разумных. И со всеми они поладили, со всеми сработались и действуют заодно. Но ни разу ни одно племя их не полюбило. Никто не выращивал их у себя в саду, никто и не думал их холить и нежить только за то, что они красивые…