— Я не буду говорить, – виновато сказала Тави, – но можно мне спросить вас об одном только, в два слова?
— Ну говори, – кротко согласился Друд.
— Отчего так тихо? Почему ветер в этих стенах?
— Ветер дует в окно, – сказал, помолчав, Друд, – мы в старом складе; окно склада разрушено; он ниже земли; вода н ветер гуляют в нем.
— Мы не потонем?
— Нет.
– Я только два слова, и ничего больше, молчу.
— Я это вижу.
Она затихла, покачивая ногой, висевшей на сгибе
Друдова локтя, с целью испытать его настроение, но Друд сурово подобрал ногу, сказав:
— Чем меньше ты будешь шевелиться, тем лучше. Жди и молчи.
— Молчу, молчу, – поспешно отозвалась девушка; странное явление опрокинуло все ее внимание на круг световой пыли, неподвижно стоящий прямо под ней фосфорическим туманным узором; по нему с медленностью мух бродили желтая и красная точки.
— Что светится? – невольно спросила она. – Как угольки рассыпаны там; объясните же мне, наконец, Крукс, дорогой мой, – вы спасли и добры, но зачем не сказать сразу?
Думая, что она заплачет, Друд осторожно погладил ее засвеженную ветром руку.
— В сыром погребе светится, гниет свод; гнилые балки полны микроскопических насекомых; под нами вода и поблескивающая светом в ней отражена гниль. Вот все, –
сказал он, – скоро конец.
Она поверила, посмотрела вверх, но ничего не увидела; стоял ветреный мрак, скованный тишиной, меж тем отражения в воде, о которых говорил Друд, меняясь и переходя из узора в узор, вычертились рассеянным полукругом. Ее томление, наконец, достигло предела; жажда уразуметь происходящее стала болью острого исступления, – еще немного, и она разразилась бы рыданиями и воплем безумным. Ее дрожь усилилась, дыхание было полно стона и тоски. Поняв это, Друд стиснул зубы, каменея от напряжения, увеличившего быстроту вдвое; наконец мог он сказать:
— Смотри. Видишь это окно?
Глотая слезы, Тави протерла глаза, смотря по некоторому уклону вниз, где, без перспективы, что придавало указанному Друдом явлению мнимо-доступную руке близость, сиял во тьме узкий вертикальный четырехугольник, внутренность которого дымилась смутными очертаниями; всмотревшись, можно было признать четырехугольник окном; оно увеличивалось с той незаметной ощутительностью, какую дает пример часовой стрелки, если не отрывать от нее глаз. Момент этот, прильнув к магниту опрокинутого сознания, расположился, как железные опилки, неподвижным узором; страх исчез; веселое, бессмысленное «ура!», хватив через край, грянуло в уши
Друда ликованием все озарившей догадки, и Тави заскакала в его руках подобно схваченному во время игры козленку.
— Ничего больше, как страннейший распричудливый сон, – сказала она, посмеиваясь; – ну-с, теперь мы с вами поговорим. Во сне не стыдно; никто не узнает, что делаешь и говоришь. Что хочу, то и выпалю; жаль, что я вижу вас только во сне. А не проснуться ли мне? Но сон не страшен уже... Нам кое-что надо бы выяснить, уважаемый Монте-Кристо. Не смейте, не смейте прижимать крепко! Но держать можете. Во сне я не постесняюсь, велика важность.
Знайте, что вы приятны моему сердцу. А я вам приятна?
Где ваша машина с колокольчиками? Почему знали вы, что умер старик? Кто вы, скажите мне, таинственный человек?
И как вы живете? Не скучно ли, не тяжело ли вам среди бездарных глупцов?
Говоря так, смеялась и трясла она его послушную руку, прижимаясь к его груди, где чувствовала себя уютно, размышляя в то же время о правах сновидения не без упрека себе, но в лени и усталости чрезвычайной.
— Краснею ли я? – думала она вслух.
— Так это твой сон? – спросил Друд так особенно, как звучат голоса во сне.
— Ну-да сон, – беззаботно твердила девушка, держа его руку и смотря на налетающее окно, – сон, – повторила она, подняв голову, чтобы рассмотреть кирпичную кладку.
Окно охватило их и перебросилось взад.
— Сон, – растирая глаза, сказала, топнув ногой, Тави –