— Одно слово, – сказала Тави человеку, руководившему арестом, – какая причина вашего мерзкого дела?
— Вам будут даны объяснения на месте, – сказал тот, двигая взглядом солдат по направлению к выходу. – Я
действую по приказанию и ничего ровно не знаю.
— Лжете, – ответила Тави с гневом и горечью, – лжете,
вы лгать привыкли. Что делать вам здесь с целым отрядом?
Я снова вас спрашиваю: зачем эта подлость?
— Довольно, – сказал чиновник, – попрощайтесь и идите беспрекословно вниз. Вас отвезут. Ну, господа, – он обратился к гостям, – вас всех я задержу несколько времени.
Предстоит обыск. Пока он не окончится, никто отсюда не выйдет.
— Дайте же мне обнять их, – сказала Тави жандармам.
Ее отпустили; она обняла друзей, привстав на носки, когда дошло дело до Муррея и Ральфа, и, целуя, вымазала слезами всех. Солдаты не отходили от нее ни на шаг; ей подали шляпу, шарф, теплый жакет. Тыча в его затерявшиеся рукава дрожащими руками, она наспех собралась, ответила восклицаниям воздушными поцелуями, помахала рукой, вышла в громе сабель и сапогов и, заметив, что чиновник обернулся на замедление с таким видом, словно хотел прикрикнуть, спокойно показала язык.
V
Стиснув зубы, глотая слезы и трепеща, как бы толкаемая убийственным ветром, Тави быстро пошла по галерее, среди тесно шагавших вокруг солдат. На дворе, внизу, двигались фонари, стучали копыта; из дверей соседних квартир выглядывали дети и женщины, уцепившись друг за друга, словно им тоже грозила беда. Со страхом и вопросом смотрели они на помутившееся лицо девушки. Тави из последних сил кивала или беспомощно улыбалась тем, кого знала. Когда шествие равнялось с такой выпускающей свет и голоса дверью, она резко прихлопывалась и из-за нее доносились глухие ругательства. Солдаты спешили; двое шли впереди, махая рукой убраться с дороги тем, кто шел случайно навстречу, и человек мигом прижимался к стене; лишь Кванг, ставший неподвижно по самой середине прохода, с пыхающей в зубах трубкой, отошел так медленно, что жандарм угрожающе потянул саблю.
— Я ничего не думаю! – успел крикнуть Кванг девушке.
– До свиданья с торжеством!
Тави блеснула ему глазами так выразительно, что он понял все ее смятение.
— Ну да, – донеслось ей вслед, – схватили как птицу и ничего более.
Еще эти темные, но горячие слова грели ее порывом теплого ветра, как все внезапно остановились: на лестницу вбежал солдат, крича:
— Карета уехала! Там перебесились все лошади: дрожат и рвутся, кучер ничего не мог сделать. Рванул, и понесли!
Гул восклицаний покрыл эти слова; меж тем шествие сбилось в кучу и когда выровнялось уже прозвучали торопливые приказания. С глубоким наслаждением слушала
Тави, как часть солдат, покинув ее, загремела по ступеням вниз – что-то улаживать и выяснять.
— Вот вам, – сказала она сквозь зубы. – Лошади-то умнее вас!
Оставшиеся с ней, подталкивая ее, свели девушку на озаренный окнами дома двор, где, повскакав в седла, с трудом удерживали чем-то напуганных лошадей; они ржали и били копытами, пятясь или шарахаясь с фырканьем, полным ужаса.
— Ну, что же делать? – сказал кто-то с досадой.
— Сажай девушку на седло, – крикнул другой. – Смотрите в оба и помните, что случай опасный!
— Оружие наготове!
— Стой; держи арестованную посередине!
— Чего он боится? – прозвучал осторожный шепот.
— Это никому неизвестно, тут сам черт не поймет ничего.
Тави подвели к лошади; к ней протянулась рука нагнувшегося в седле солдата; другой, сзади девушки, неожиданно и сильно приподнял ее. Она рванулась, ударив с отчаянием ногой в бок коня, отчего тот внезапно проскакал в ворота на улицу, откуда гулкий, раскалывающий треск подков по булыжнику дал понять всем, что всадник едва сдерживает готовое закусить удила животное; оно храпело и ржало. Тогда раздались крики бешенства кинувшихся кончать дело людей.
— Ну и черт эта девчонка, – сказал тот, кто держал Тави.