Толкнув стеклянную дверь, вошел раскрасневшийся от жары Баркет с готовой любезной улыбкой, обращенной к посетителю.
Вид дочери осадил его.
– Ты что? – быстро спросил он.
– Отец, вот... – Марта взглянула на Галерана, – вот это к тебе, о Гравелоте, – добавила она, запоздало пожав плечом и тотчас уходя в комнаты.
Баркет медленно, думающим движением снял шляпу и посмотрел на Галерана светло раскрытым, напряженным взглядом лжеца.
– Да, да, – забормотал он, – как же! Я Гравелота знаю очень хорошо. Должно быть, месяц назад я заезжал к нему с Мартой последний раз.
Галеран вторично назвал себя и объяснил:
– Я – друг Гравелота. Баркет, вы были у него в тот день, когда он ударил Ван-Конета за издевательство над вашей дочерью.
Баркет увел голову в плечи и вытаращил глаза.
– Да что вы! – вскричал он. – О чем вы говорите?
Объясните, ради бога, я страшно встревожился!
– Гравелот не будет лгать, – сказал Галеран. – Неужели это так трудно: сказать правду ради хотя бы спасения человека, которому вы прямо обязаны?
– Если вы объясните, в чем дело… Поймите, что я поражен! Не однажды я останавливался в «Суше и море», но я не могу понять, о чем речь!
В течение по крайней мере минуты оба они молчали.
Баркет выдерживал красноречивый взгляд Галерана с трудом и наконец опустил глаза.
– Если вы засвидетельствуете столкновение, Гравелот будет спасен. Он арестован. Подробности я уже рассказал вашей дочери. Она вам передаст их. Мне тяжко их повторять.
– Уверяю вас, что вы поддались какой-то сплетне… –
заговорил Баркет, но Галеран его перебил:
– Так вы настойчиво отрицаете?
– Отрицаю. Это мое последнее слово. Но я бы хотел все-таки…
Галеран не дослушал его. Покачав головой, он взял шляпу и вышел, бросив на ходу:
– Стыдно, Баркет.
Он уселся в автомобиль, нисколько не упрекая себя за так кратко и решительно оборванный разговор. Бесполезно было далее убеждать этих что-то обдумавших и решивших людей в низости их молчания. Галеран еще не отчаивался.
У него возникла мысль говорить с Лаурой Мульдвей и
Сногденом. По характеру событий, как они были кратко выражены Тирреем в его письме, Галеран отчасти представлял этих людей, их роль около Ван-Конета; он знал, что даже человек резко порочный, если к нему обращаются в надежде на проявление его лучших чувств, скорее может проговориться или изменить себе, чем Баркеты. Однако точного плана не было. Только случайность или минутное настроение – род благородной слабости – могли помочь
Галерану в его неблагодарном труде – вырвать из естественно развившегося заговора клок шерсти таинственного животного, именуемого уликой. Отбросив размышления относительно еще не создавшихся сцен, веря в наитие и надеясь лишь на не оставлявшую его силу надежды, Галеран поехал в гостиницу, где занял большой номер. Не зная, что будет дальше, он хотел иметь помещение для приема и сна.
– Будьте наготове, – сказал Галеран Груббе, – я должен говорить в телефон и, может быть, тотчас опять поеду.
Если же этого не случится, вы займете номер 304-й, как я условился с управляющим гостиницей, а машину отведете в гараж. Я вас извещу.
Терпеливый, безмерно усталый, но преданный Галерану человек, видя, что его хозяин расстроен, молча кивнул и вытащил из ящика для инструментов бутылку виски.
Выпив столько, чтобы согнать болезненное отупение бессонной ночи, Груббе облокотился на дверцу и стал рассматривать прохожих. Было жарко. Он ослабел, склонился и задремал.