– Да. Романтический порыв. Я написал Корнелии. Разве она не получила моего письма? Я не имел ответа от нее.
– Письма не было, – сказал Тиррей. – Мне все известно: как вас разыскивали, как … Не было, не получалось письма.
– Ну, тогда это письмо пропало. Правда, я поручил бросить его в ящик одному человеку … Ага! Он мог, конечно, потерять письмо. Но, как бы там ни было, я счел себя преданным проклятию. А я знал силу характера Корнелии, я знал, что она мужественно перенесет два-три года, за что будет вознаграждена. Но … Да, мне не везло. Хотя…
Время шло. Я встретил другую, и… Таким образом, жизнь распалась.
Франк Давенант лгал, но Тиррей скорее мог поверить такой версии, чем – по незнанию лишаев души – истинной причине странного поступка отца. Франк ушел из болезненного желания доказать самому себе, что может уйти.
Такое извращение душевной энергии свойственно слабым людям и трусам, подчас отчаянно храбрым от презрения к собственной трусости. Так бросаются в пропасть, так изменяют, так совершаются дикие, роковые шаги. Это самомучительство, не лишенное горькой поэзии слов: «пропавший без вести», – началось у Франка единственно головным путем. Немного больше любви к жене и ребенку –
и он остался бы жить с ними, но его привязанность к ним благодаря нетрезвой жизни, темной судейской практике и бедности приобрела злобный оттенок; в этой привязанности таилось уже предчувствие забвения. Все же ему пришлось сделать громадное усилие, чтобы решиться уйти с маленьким саквояжем навстречу пустоте и раскаянию, при том единственном утешении, что он может теперь созерцать трагический колорит этого, по существу низкого, поступка. Но такую истину Тиррей счел бы бессмысленной ложью; ничего не поняв, он остался бы в убеждении, что его отец сходит с ума. Со своей стороны, Франк опасался делать сыну эти признания. Итак, он лгал. Тиррей не верил письму, но кое-как верил в попытку разбогатеть. Давенант ничего не сказал отцу. Решив свести его в трактир, чтобы там покормить, мальчик сделал хмурое соответственное предложение.
– Ты добр, это тоже … Гм… Не совсем хорошо… Хотя… Я действительно хочу есть. Так ты богат, плут! A знаешь, ведь ты красивый мальчик, Тири! Покажи, сколько у тебя денег?!
— Вам надо денег?
— Дай, дай мне денег! Я хочу денег!
— Возьмите. – Тиррей подал ему золотую монету.
— Благословенный кружок! Как давно я не видал тебя! –
вскричал отец, запрятывая с довольным видом деньги в грудной карман блузы.— Цыпленок, так ты несешь золотые яйца? А что будет, когда ты пойдешь к Футрозу со мной, когда я разжалоблю его своей судьбой! Хо! У меня планы, я могу...
— О Футрозах забудьте! – дрожа, сказал Тиррей. – Не делайте меня несчастным! Ведь все кончится, я уже буду не тот! Поймите, если вы мой отец!
— Ну, ну, хорошо, идем. Это я так, от радости... Хотя...
Я ночую у одного типа, он ходит в трактир «Хобот», туда ты меня и веди.
Нахлобучив кепи и сунув табачную коробку в карман брюк, Франк Давенант, тяжело опершись ладонью о край стола, поднялся и вышел за Тирреем, егозливо кланяясь старухе Губерман, вылетевшей на звук шагов с последними осведомительными надеждами. Несколько спесиво она сказала бродяге:
— Спокойной ночи, идите, идите, я вас понимаю, сама –
мать, все устроится к лучшему. А вас, молодой человек.
когда назначите ждать? Уже полночь.
— Я приду утром, – неожиданно ответил Тиррей.
— Разумеется, мы проговорим всю ночь! – подхватил
Франк.— Простите, я утомил вас разговором, долгим ожиданием... Но вот мой мальчик, мой Тири, я нашел его. Твой старый отец всегда болел душой о тебе Тири. Да, это так.
Чудо! Все это – чудо, я говорю.
Тиррей, вспыхнув, вышел. Франк, охмелевший и ободрившийся, быстро догнал его, начав просить сына, чтобы тот ничего не говорил Губерманам о его истинной судьбе.
– Так как, – сказал Франк, – сам понимаешь, она не поила бы меня кофе. А она поила меня. Я заплатил ей жалобами на коварство людей и рассказал, что вынужден был скрыться из дома ради счастья своей жены, которая, то есть
Корнелия, будто бы любила другого, так вот, я «сошел с дороги» и. . так далее. Я врал. . ничего. Я сам слушал себя с удовольствием. Она еще пригодится нам, эта старуха.
По дороге он останавливался у освещенных витрин запертых магазинов, разглядывая дешевые костюмы, как человек с деньгами, иногда бормоча:
– Да, да, мог бы теперь купить вот этот пестренький, если бы сын немного добавил мне. Главное – башмаки. Вот хорошие башмаки, видишь, Тири? Они дешевы. Из того, что ты дал, могу купить башмаки и носки. Ну, идем. Город дьявольски разбогател за одиннадцать лет!
Они шли кратчайшим путем, через падающие лестницами переулки, к порту, вблизи которого находился «Хобот». Вывеска, загнутая над входом с угла по обе стороны фасада, изображала голову слона; в поднятом хоботе торчал рог изобилия. За первой, большой, комнатой, пахнущей, как рынок в сырой день, и ярко освещенной, где металось множество жалких или бесчеловечных лиц, объединенных подобием общего крикливого возбуждения, находилась комната поменьше. Тиррей увидел человека в грязной белой рубашке, с постным лицом и толстой нижней губой; его влажные глаза, поставленные за треугольники подглазных мешков, светились пьяным смехом.