– Страсть? Нет, – с отчаянием в голосе ответил он. –
Страсти мне неведомы.
Однако его ответ то ли не расслышали, то ли оставили без внимания, ибо мисс Спенс говорила все взволнованнее, но так быстро и таким жгуче-интимным шепотом, что ее с трудом можно было расслышать. Насколько он понимал, она рассказывала ему историю своей жизни. Молния
19 Непонятая душа (фр.)
сверкала теперь реже, и они подолгу сидели в кромешной тьме. Но при каждой вспышке он видел, что она по-прежнему держит его на прицеле и так и тянется к нему всем телом. Темнота, дождь – и вдруг молния. Ее лицо было близко, совсем близко. Бескровная зеленоватая маска: огромные глаза, крохотное жерло ротика, густые брови.
Агриппина… или нет, скорее… да, скорее Джордж Роби.
Планы спасения, один другого нелепее, зароились у него в мозгу. А что, если вдруг вскочить, будто он увидел грабителя? «Держи вора, держи вора!» – и броситься во мрак, в погоню за ним. Или сказать, будто ему стало дурно
– сердечный приступ… или что он увидел призрак в саду –
призрак Эмили? Поглощенный этими ребяческими выдумками, он не слушал мисс Спенс. Но ее пальцы, судорожно вцепившиеся ему в руку, вернули его к действительности.
– Я уважала вас за это. Генри, – говорила она.
Уважала? За что?
– Узы брака священны, и то, что вы свято чтили их, хотя ваш брак не принес вам счастья, заставило меня уважать вас, восхищаться вами и… осмелюсь ли я произнести это слово?.
Грабитель, призрак в саду! Нет, поздно!
– …и полюбить вас. Генри, полюбить еще сильнее. Но, Генри, теперь мы свободны!
Свободны? В темноте послышался шорох – она опустилась на колени перед его креслом:
– Генри! Генри! Я тоже была несчастна.
Ее руки обвились вокруг него, и по тому, как вздрагивали ее плечи, он понял, что она рыдает. Словно просительница, молящая о пощаде.
– Не надо, Дженнет! – воскликнул он. Эти слезы были ужасны, ужасны. – Нет, только не сейчас. Успокойтесь, подите лягте в постель. – Он похлопал ее по плечу и встал, высвободясь из ее объятий. Она так и осталась на полу возле кресла, на котором он сидел.
Пробравшись ощупью в холл и даже не разыскав свою шляпу, он вышел из дома и осторожно прикрыл за собой дверь, так, чтобы не скрипнуло. Тучи рассеялись, в чистом небе светила луна. Дорожка была вся в лужах, из канав и стоков доносилось журчание воды. Мистер Хаттон шлепал прямо по лужам, не боясь промочить ноги.
Как она рыдала! Душераздирающе! К чувству жалости и раскаянию, которое вызывало в нем это воспоминание, примешивалось чувство обиды. Неужели она не могла подыграть ему в той игре, которую он вел, – в жестокой и забавной игре? Но ведь он с самого начала знал, что она не захочет, не сможет играть в эту игру, знал и все же продолжал свое.
Что она там говорила о страстях и стихиях? Что-то донельзя избитое и в то же время правильное, правильное.
Она была как подбитая чернотой туча, чреватая громом, а он, наивный мальчонка Бенджамин Франклин, запустил воздушного змея в самую гущу этой грозы. Да еще жалуется теперь, что его игрушка вызвала молнию.
Может, она и сейчас стоит там, в лоджии, на коленях перед креслом и плачет.
Но почему сейчас он не мог продолжать свою игру?
Почему чувство полной безответственности вдруг исчезло, бросив его, мгновенно отрезвевшего, на милость этого холодного мира? Ответов на свои вопросы он не находил. В
мозгу у него ровным ярким огнем горела одна мысль –
мысль о бегстве. Бежать отсюда не медля ни минуты.
IV
– О чем ты думаешь, котик?
– Так, ни о чем.