Безайс, перевесившись через край саней, взволнованно смотрел на город. Хабаровск рисовался ему чем-то отвлечённым, ненастоящим – черным кружком на карте. Теперь он колебался внизу пятнами огней – большой город с живыми людьми.
– Видите, вон там, справа, идёт бульвар, – говорила
Варя, вытягивая шею. – А дальше, по набережной, за той большой трубой, – там наш дом. Ах, что будет с мамой!
Безайс не видел ни бульвара, ни трубы.
«Что будет с нами?» – машинально отметил он про себя. Он оглянулся на Матвеева и встретился с ним взглядом.
Матвеев сидел, откинувшись к спинке саней, и сосредоточенно кусал соломинку. Позади острыми вершинами чернел в небе редкий лес.
– Это дешёвый трюк, – сказал Матвеев, скривив лицо. –
Если они на секунду заподозрят неладное, – все лопнет.
Глупо – кто поверит, что мне сорок восемь лет? Это для детей.
Безайс резко бросил вожжи и сдвинул шапку на затылок. Было очень скверно.
– Но что же делать? – сказал он тихо и виновато. –
Старик, мне самому это не нравится. Тут все напропалую, что выйдет.
Он поднял голову и глубоко вздохнул. Надо было перешагнуть и через это.
– Ну, а если?
– Что ж – если…
И, подумав, прибавил:
– Все там будем.
– Где? – с тихим ужасом спросила Варя.
Она была напугана до смешного, до меловой бледности, и Безайсу стало совестно при мысли, что он может быть хоть немного похож на неё.
– Да ничего, – сказал он. – Думаю, все обойдётся. И
потом я заметил, что у белых караульная служба поставлена скверно. Часовые бегают пить чай, спят. Как-нибудь.
Матвеев судорожно, с усилием зевнул.
– Да-а, – сказал он неопределённо.
Он вытянул другую соломинку и начал её кусать, что-то придумывая, пока не поймал себя на том, что он просто оттягивает время – эту последнюю, уже наступающую минуту. Тогда он бросил соломинку и сказал, торопясь:
– Ну, поезжай!
Сани разом тихо скользнули вниз и пошли, наезжая боком на сугробы. Город огнями поплыл в сторону, замелькал сквозь чёрные ветки и на секунду исчез, – снова была звёздная ночь, снег, спокойный лес. Матвеев вдруг, торопясь, достал папиросу, закурил, мельком взглянул на часы.
– Без четверти девять, – сказал он.
Из-за косогора снова показались городские огни. Он машинально глядел на них и вдруг вспомнил, что где-то здесь, в одном из этих домов, живёт Лиза. Была такая же ночь там, в Чите, когда они ходили, держась за руки и болтая вздор. За последнее время он как-то не думал о ней; может быть, потому, что было некогда, или потому, что в лесу, в мороз, женщины и любовь нейдут на ум. Теперь воспоминание о Лизе было овеяно опасностью, стерегущей внизу у подножья горы, и зажгло в нём кровь. Город уже не был таким чужим.
– Безайс, – сказал он, – ты слышишь? Если они остановят и попробуют задержать, гони лошадей. Черт с ними!
Что будет. Удерём – и все.