– Эй, Афонька! Принимай покупателя старинного, выводи коня.
– Не продажный, – бурчит Афонька. Сафронов во дворе, как на параде.
– Мо-олча-ать, сволочь!
Афонька кошкой к есаулу.
– Кто сволочь? Душу вырву!
– Назад… – Вороном поднялся наган. Есаул белый-белый.
Остановился Афонька, пальцы скомкал, как веточки, хрустнули пальцы. Есаул к конюшне, Афонька за ним.
Плечом дверь подпер. «Не замай, не дам!» За дверью Хан копытами стукнул.
– Не дашь? – задрожали губы есаула. – Не дашь? Становись… К стенке… – Клацнул курок.
А Афонька изогнулся и железной занозой, что дверь подпирают, есаула по черепу – р-р-р-аз! Мать на крылечке руками всплеснула.
– Сын-о-к! Головушка твоя горькая…
– Молчи, мать. Где седло?
– Ой, горюшко!
Не видела старуха затуманенными глазами, как Хан вынес Афоньку за ворота.
Вторые сутки скачет Афонька, остановиться не может.
Мотается от станицы к станице, от хутора к хутору, не находит след 2-го революционного. Где же тут найти?
Степь под метелью стонет. Снега летят – свету не видно.
Грудью режет Хан метелицу, мелькает над оврагами.
Наудалую! И вынесла удалая.
Носился в степях партизанский отряд, жег экономии, крушил офицерские полки. Пробивался отряд к Дону, к
Миронову. А Афонька больше смерти боялся последней минуты расставания с Ханом…
Помчались дни, простреленные, продырявленные. Падали ночи, исполосованные клинками. Шатаясь, брели окровавленные рассветы, как обозы с недостреленными и недорубленными.
Занимались над степью пожарища. Метались дикие кони, – звезды брызгали из-под копыт. И в каждый бой
Афонька летел впереди, пьяный своим счастьем, своей двадцатой весной. Забыл Афонька отцовский завет, забыл про Гришку. В отряде Хан был как золотой в кисете бобыля.
К весне прорубились партизаны к Афонькиной станице.
Станица ощерилась штыками, злобно заскрежетала пулеметами. И пулеметы на белых снегах, на степном раздолье подписали смертный приговор Хану.
Какими словами сказать об этом? Какими песнями?
Журавлиной – так она высоко в небе и до сердца не достанет. Волчья – за горло берет! А лебединой еще никто не слышал.
Отвалился Афонька от холодеющего коня, поднялся, глухой ко всему, с пустыми, отцветшими глазами. Шагнул
– зацепился за ноги Хана. И показалось Афоньке, что Хан не пускает его. И, собрав всю свою силу, сжавшись в кулак, шагнул еще раз, другой, третий.