У иного оно в потаенном сейфе лежит, у другого босоножкой под чужими окнами кружится, а Максимове плясало, железом подкованное на все четыре ноги. Горела и не горела казацкая жизнь, а на склоне вдруг пожарищем вспыхнула, да так ярко, аж зажмурился Максим.
– Эх, и доля же мне выпала, – сказал он перед смертью.
– Спасибо тебе, Хан. Умели мы с тобой песенки петь.
Гладил казак Хана, говорил ему слова ласковые, а Хан к хозяйскому лицу тянулся, колени сгибал.
Так прощались друзья-товарищи.
А потом закружилось, помутилось в голове Максима, качнулись сады станичные, волнами заходили. Крест, что на колокольне долгие годы неподвижно торчал, сорвался и поплыл золотым коршуном, припадая на одно крыло.
Пламенем куда-то метнулся Хан.
– Бом… Бом… Бом… – заплакали колокола. О чем это они? Уж не о грешной ли душе? Домочадцы Максимовы реки льют.
– О-о-о-йй, да на ково же ты нас поки-и-и-и…
А старушка-побирушка:
– Шаршшство небешное новопрештавленному…
Дед Сахнов:
– Был и нету! Прожил, как гопака на свадьбе отодрал.
Дай, кабатчик, штоф под ей-богу. Лю-бил покойничек!
Холит и бережет Афонька Хана, как Максим, ложась в гроб, приказывал. Поджидает брата Гришу с германского фронта, чтобы передать ему или вымолить себе наследство
– счастье отцовское. А Хан воды не принимает, от овса отворачивается. Ночами хозяина зовет не дозовется.
– Ешь, ешь, Хан, – убивается Афонька.
Весной помутился Тихий Дон. Замитинговали станицы
– Свобода!
– Свобо-о-ода!
– Послужили белым царям:
– Довольно!
– Свобода? А ну, хлебнем!
Гришка с фронта на фронт переметнулся, домой не зашел. По задонским степям заколыхался в боях 2-й революционный. А на станицу тяжелым орудийным шагом наступал полковник Семилетов.
Первым из первых, как клинок, влетел Сафронов. Камышом зашаталась, зашепталась станица.
– Возьмет Хана.
– Отдаст ли?
– Шалишь!
– Купит за грош!
– Есаул!