– Смеющийся полицейский.
– Кто?
– Граммофонная пластинка.
– Да, действительно, теперь узнаю. Старый шлягер.
Чарльз Пенроуз, да? По-моему, эта песенка написана еще до первой мировой войны.
Их диалог проходил на фоне взрывов хохота, и создавалось впечатление, будто они разговаривают втроем.
– Это неважно, – без тени радости сказал Мартин Бек. –
Я звонил тебе, потому что Меландер позвонил мне.
– Ну и что же ему было нужно?
– Он сказал, что наконец-то вспомнил, где видел фамилию и имя: Нильс Эрик Ёранссон.
– Где?
– В деле Терезы Камарао.
Колльберг снял ботинки, немного подумал и сказал:
– В таком случае поздравь его от моего имени и передай ему, что на этот раз он ошибся. Я прочел все, что там было, все до самого последнего слова. И я не настолько туп, чтобы не заметить столь важной детали.
– Документы у тебя дома?
– Нет, они лежат в Вестберге. Но я в этом уверен так же, как и в том, что дважды два – четыре.
– Хорошо. Я верю тебе. Что ты делал в Лонгхольменской тюрьме?
– У меня имеется кое-какая информация. Она слишком путаная, чтобы ее можно было сразу оценить, однако если эта информация подтвердится…
– То что?
– А то, что ты сможешь все дело Терезы повесить на гвоздик в туалете и оставить его там навсегда. Желаю тебе весело провести праздники. – Колльберг положил трубку.
– Ты снова уходишь? – с подозрением спросила жена.
– Да, но теперь только в среду. Где у нас водка?
XXIX
Меландер был не из тех людей, которые легко расстраиваются, однако утром двадцать седьмого декабря он был до такой степени разочарован и смущен, что Гюнвальд
Ларссон посчитал необходимым поинтересоваться:
– Что с тобой? Не нашел миндаля в рождественской каше?
– С кашей и поисками миндаля мы покончили сразу же после свадьбы. Это было ровно двадцать два года назад.
Дело совсем в другом. Я никогда не ошибался.
– Ну что ж, когда-нибудь нужно начинать, – утешил
Меландера Рённ.