С ужасом понимая, что меня колотит только от одной мысли, что Тимка рядом, я попыталась отойти, но ноги отказывались двигаться, по щеке скатилась первая слеза, за ней вторая, перед глазами всё плыло, а во рту появился уже знакомый сладковатый привкус. Пытаясь унять внутреннюю дрожь, я снова и снова пыталась набрать в лёгкие воздух, но в ответ на это, по телу прошла болезненная судорога и меня скрутило, выворачивая наизнанку. Сквозь боль и ломоту во всём теле я слышала, как Тимка испуганно плачет, нет, он даже не плакал, он истошно кричал, а Игорь не мог его успокоить. Меня подняли чьи-то сильные руки и повели в сторону подъехавших машин. В голове набатом била только одна мысль: только бы Тимке не стало хуже. Я никому не рассказывала, даже Даниле, что в тот день, когда сын родился, нам стало одинаково плохо, и малышу вызывали реанимацию. Толю тоже просила не распространяться. Поэтому теперь я боюсь к нему приближаться, поэтому я задыхаюсь: от страха, что сделаю ему больно, и я не могу справиться с собой и со своими страхами.
Меня затолкали в машину, словно издалека я слышала голос Дани, который скомандовал ехать к Илье Вадимовичу, моему психологу, только с ним я могу не бояться, а анализировать, пытаюсь выстроить алгоритм поведения и защиты, только с ним могу признаться сама себе в своих проблемах.
Я стоял и смотрел как Оксану увозят, Марина в это время пыталась успокоить Тимура. Как только он перестал кричать и перешёл на тихие редкие всхлипывания я заметил, что рядом со мной стоит бледный, как смерть, Дементьев и с ужасом всматривается в сторону Марины и ребёнка.
— Марина, сядь в машину.
— Игорь… – Услышал я его голос, хлопнул за няней дверцей и взорвался.
— Что, мать твою, здесь происходит? Что с Оксаной, почему она так отреагировала? ты видел её?.. Она… она…
— Она не может взять ребёнка на руки. – Сухим, сдержанным тоном констатировал Дементьев и глянул на меня. – Завтра мы с тобой встретимся и я попытаюсь объяснить. Сейчас поеду за ней, успокою. Как ребёнок?
— Успокоился вроде. Данила? – Он вскинул голову, хотя до этого вглядывался в тонированное стекло моего авто. – Что с ней происходит?
Он вздохнул и провёл рукой по волосам. Такой непривычный для него жест растерянности.
— Честно? Я не знаю. – Отрешённо покачал головой. – Но я очень за неё боюсь.
— С Оксаной часто такое случалось?
— Каждый раз после встречи с тобой, пока была беременна, и вот сейчас. – Устало отозвался он, практически не моргая, смотрел на меня, его губы едва шевелились, а руки не поднимались вовсе, висели как плети, в то время как мои сжимались в кулаки.
— Давай поговорим сейчас.
— Успокой ребёнка. Это важно.
На этом Дементьев сел в стоящую неподалёку иномарку и без прощальных слов отбыл, оставив меня в полном неведении, непонимании ситуации и в прострации, из которой можно смело шагать в бездну.
С Дементьевым мы встретились уже следующим утром. Он пытался держать лицо, разговор начал с какой-то отвлечённой темы, но, заметив мой скучающий вид, сдался. Как всегда закурил, несколько секунд всматривался в моё лицо, выпускал плотные клубы дыма и только после этого опустил взгляд в пол.
— Ты знаешь, почему отец Оксаны ушёл из семьи? – Издалека начал он, а я опешил. Так же пристально посмотрел на него и только после этого выдохнул.
— Оксана говорила, что у неё нет отца. Особо не углублялась, но, я так понял, что он умер. Знаю ещё, что изменил… – И вот тут до меня дошла суть вопроса.
— Вижу, уже догадался, – ухмыльнулся тот, но улыбка была напускной, как и вся его весёлость.
— При чём здесь ребёнок?
— А как раз при том, что после твоей измены, у Оксанки в голове что-то и переклинило. Я подробностей ваших с ней отношений не знаю, мы никогда не обсуждали эту тему…
— Да не уж-то?
Мой эмоциональный возглас был смирён взглядом большого босса и я успокоился.
— Если тебе это важно, то скажу: она никогда не обсуждала со мной то, что случилось. Всё, что я знаю – это догадки, причём мои. Что-то с твоих слов, что-то с её эмоций. Поэтому и не лезу с советами по поводу и без. И пришла она ко мне не для того, чтобы тебе досадить, просто ей некуда больше идти. Сейчас же, после родов… В общем, мой друг, наблюдавший Оксану всю беременность, поставил диагноз послеродовая депрессия, но психолог, с которым она сейчас работает, утверждает, что проблемы гораздо глубже. Я не знаю научных терминов и диагнозов, но хочу, чтобы ты перестал её обвинять. Оксане и без того тяжело, а тут ещё ты и…
— Вчера ей стало плохо.
— Да, вот такое проявление болезни… или не болезни, скорее, отклонения… Чёрт! Я не знаю как правильно выразиться, в общем, вот.
Дементьев протянул мне визитку.
— Там адрес врача, который её ведёт. – Пояснил он. – Я договорился о вашей встрече. Он объяснит тебе всё это более доступно, правильно, может, подскажет, как себя вести.
— А как же врачебная тайна? – Ирония была неуместна, но, возможно, стала моей защитной реакцией. Данила, по крайней мере, не среагировал.
— Есть варианты, где нужна комплексная поддержка, групповая терапия. С Оксаной нужно именно так.