Хидэёси. Строитель современной Японии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тем не менее представители рода Асикага, имевшие тоже военное, но очень аристократическое происхождение, организовали превосходную администрацию; ее достоинства и умение проводить третейский суд были общепризнанными. Они сумели пропитать страну своими идеями — в течение всего XV в. понятие культуры сливалось с блеском их дворцов Китаяма или Хигасияма. Но эти блестящие люди, скорей интеллектуалы, чем воины, страдали тремя серьезными недостатками: они внушали мало доверия армии; они не имели земель, которые были бы достаточно обширными и обладали бы достаточно хорошим стратегическим положением, и внешний слой феодалов, иерархия которого все усложнялась, был им совершенно неподвластен. Надо полагать, их предвзятые мнения, первоначально отражавшие точное ощущение культуры и склонность к гражданскому правлению, уже не соответствовали духу времени.

Хидэёси предстояло восхитить Японию, в полной мере добившись всего, чего гнушались Асикага: создания могучей современной армии, оснащенной новейшим оружием, крупных территориальных владений, которые он прочно держал в руках, и строгого контроля над всем обществом.

Хидэёси родился в простой деревне Накамура, где, как говорят, он достиг возраста мужчины и посадил падуб, который по сей день растет в ограде храма Тосэндзи и служит предметом поклонения для посетителей.

Его отец Яэмон, конечно, не был богачом и тем более не имел отношения к знати, но принадлежал к людям, стремившимся обрести фамилию. Это уже было много: простые смертные носили только личное имя или прозвище (адзана), исчезавшие вместе с ними и никогда не становившиеся той генеалогической нитью, которая соединяет людей сквозь времена. Легенда утверждает, что право носить патроним и передавать его детям Яэмон приобрел на полях сражений. Но какие бои мог вести такой человек, как он, в какой армии и сколько лет, чтобы заслужить такую честь? Непохоже, чтобы он оставался военным надолго, едва ли он достиг и очень высокого чина. В лучшем случае он, должно быть, исполнял временную и не всегда добровольную службу периодически, когда этого требовали перипетии феодальных войн и позволял сезон, а также полевые работы.

Кем мог быть Яэмон? Несомненно крестьянином, который, чтобы улучшить свое незавидное положение, а также выполнить повинность, стал «легкой ногой» (асигару); когда его призывали, он, в соответствии со своим скромным званием, становился в последний ряд эскорта Ода Нобухидэ, могущественного и богатого местного сеньора. И, приняв фамилию (если это когда-то произошло), он выбрал скромный патроним, связанный с его происхождением и должностью, — Киносита, буквально «Под деревом» или «Под веткой»; трудно найти более банальное словосочетание. Великие мира сего присваивали себе совсем другие имена, напоминавшие об импозантных садах императорского дворца или об изысканных местах столицы.

Таким был семейный очаг того, кто станет великим Хидэёси, — очаг несомненно достойный, но из самых скромных. Мальчик получил личное имя, детское (емё) — Хиёсимару, а потом, немного позже, Токитиро, которое он сохранит, не считая одного слога, до тех пор, пока господин в 1558 г. не даст ему другое.

Чтобы представить этот мир зрительно, можно обратиться к картинам той эпохи, а чтобы понять — к романам-эпопеям, очень модным в то время, к этим повествованиям, где участвовали представители всех социальных слоев, весьма далеким от придворных романов тысячного года, которые выводили на сцену лишь аристократов. Поэтому не вызывает сомнений, что деревню окружали поля риса, хлопчатника — его начали возделывать недавно, и его культура расширялась, — и конопли, по преимуществу для производства текстильного волокна. Следует ли, уточняя картину дальше, представить себе один из тех красивых домов этой области, свидетельства о которых сохранились как раз для района, близкого к современному Гифу? Нет — во всяком случае не в их нынешнем состоянии: большинство домов только сто лет спустя, в эпоху Эдо, приобрело сложные элементы, придавшие им комфорт и утонченность — сельские, но подлинные.

Детство, а потом отрочество Токитиро окутано полумраком, откуда все-таки проглядывает жестокая реальность семейных драм. Его отец умер около 1544 г., мать из экономических соображений вскоре снова вышла замуж; от этого нового брака родилось по меньше мере еще двое детей — сын и дочь, получившая поэтичное имя Асахи-химэ, «Принцесса утренней зари». К этому семейному очагу, восстановленному после беды, Токитаро сохранит крепкую привязанность всю жизнь; к матери он проявлял любовь, иногда напоминавшую культ. Об этой нежности свидетельствует письмо, единственное, которое было адресовано непосредственно матери; написанное гораздо позже, в 1590 г., в момент, когда он наконец держал в руках всю Японию, это послание, пылкое и простое, звучит как крик любви:

Иногда он даже будет распекать свою жену — столь им почитаемую — за то, что она, на его взгляд, недостаточно занимается старой дамой:

Это не мешало ему придумывать все, что только возможно, чтобы окутать свое происхождение завесой густого тумана: получив фактическую власть благодаря обстоятельствам и таланту, командуя массой феодалов, которых родство по крови, пусть дальнее, часто связывало с императорским домом, сын скромного временного бойца из войск Ода, должно быть, не раз ощущал безвестность своих предков как нетерпимый провал. Тогда он мог допускать что угодно, в том числе свое полубожественное рождение, если этого требовала политическая необходимость. Он не останавливался ни перед чем, даже перед святотатством, и, лгать так лгать, в разговорах и письмах ссылался на буддийский сюжет о чудесах во время беременности: когда мать вынашивала его, — рассказывал он, — ей приснился вещий сон. В разгар ночи комнату залило солнцем, словно был полдень. Все ужаснулись, но гадатели предрекли, что ребенок, который родится, озарит четыре моря и подчинит своей власти весь мир.

Так Токитаро распространял легенду о себе самом — может быть, впадая в страшный грех гордыни, но в полном согласии с духом своего народа, поскольку тот, похоже, от этой легенды отказался нехотя. Эти героические, трогательные или нелепые сны описывались в японских школьных учебниках еще в начале XX в.; но кто сегодня может утверждать, что эти сказки, порожденные богатым воображением героя, в течение трех веков после его смерти не дали более важный импульс формированию психологии современной Японии, чем все политическое дело его жизни? Если так, вполне понятно, почему мы часто даем слово легенде: Токитаро никогда не принадлежал к тем, кто любит оголяться в жестоком свете прозаичной реальности.

Для этого у него хватало оснований. Природа проявила к нему мало щедрости: низкорослый, хилый, он вызывал насмешку своим сходством с обезьяной — насмешку тревожную и обычно злую, потому что его странный сверкающий взгляд смущал и предвещал появление личности, стоящей много выше обычного уровня. В какой-то мере этот неприятный, но притягательный облик можно увидеть в его портретах, сделанных в зрелом возрасте: на одном из них изображен человек весьма тщедушный, затерявшийся в ворохе роскошных шелков, но его напряженная экспрессивность говорит о том, что внешнее впечатление слабости ложно; а душа его просматривается в удивительном портрете, сделанном на чехле от веничка для сбивания чая: да, это возвышенная ложь, но она настолько правдива — ведь в отношении Хидэёси воображаемое иногда выглядит более истинным, чем реальное!

По обычному закону компенсации ребенок был наделен и бурным темпераментом. Чтобы внушить ему хоть какие-то азы дисциплины, родственники поместили его на пансион в буддийский монастырь, принадлежавший популярной секте Чистой Земли (Дзёдосю): она учила, что после смерти души верующих смогут возродиться в Западном раю, раю Будды Амиды. И вот Токитиро на пансионе у монахов, в загадочном заведении, от которого несомненно навсегда сохранилось только название — Комёдзи. Но Токитиро не любил учиться и еще меньше уважал статус монаха, который как сын народа считал бесполезным для общества и даже унизительным; ужасный ребенок, гениальный тупица, чей талант заурядные люди не могли разглядеть! Это, конечно, литературное клише, но оно ближе к истине, чем кажется: воины, полностью поглощенные освоением и совершенствованием своего искусства — которое лишь одно гарантирует им сохранение жизни и чести, — лучше владеют оружием, чем кисточкой, что всегда будет выдавать и каллиграфия Хидэёси, чаще всего обходящаяся без сложных китайских иероглифов и предпочитающая разговорный язык; он будет проявлять изящество лишь в письмах женщинам, заимствуя, по моде того времени, женский язык двора (но было бы бесполезно искать у него черты «серьезной», мужской культуры, которую питало обширное знакомство с литературой в китайском духе). Дети простых самураев, обычных вассалов (кэраи), всегда готовые защитить свою хрупкую жизнь, раньше времени ожесточившиеся из-за крайне сурового воспитания тела и чувств, сохраняли в сердце мало места для нежности, как и для изящной словесности, — их школа была нелегкой, равно как и школа крестьянского мира, из которого многие из них вышли.

Итак, юный Токитиро скучал, вынашивал мысль о бунте и не желал интересоваться символикой ритуала, требования которого, нелепые на его взгляд, отталкивали его. В результате случилось неприятное происшествие, о котором его биографы или агиографы эпохи Эдо рассказывают с удовольствием и определенной враждебностью к буддизму: все они были просвещенными людьми XVII века, эпохи торжествующего рационального конфуцианства, хотя среди народа еще оставались рьяные приверженцы буддийской религии. Токитиро было поручено каждый день приносить в жертву пищу одной красивой статуе — образу света, Амиде из позолоченного дерева. Но монашку опротивела эта повинность, и поэтому он проникся ненавистью к божеству. Однажды он заговорил со статуей и заявил ей, что она не съест продукты, поставленные перед ней, — только такой поступок в его глазах подтвердил бы присутствие какого-либо божества. Статуя не шелохнулась. Тогда Токитиро охватил лютый гнев, захлестнувший его, как глубинная волна. Он схватил подсвечник и изо всех сил ударил неодушевленного бога. После его неистовых ударов сначала по полу покатилась голова, потом обрушилось тело, и его деревянные конечности издали громкий треск. Шум, крики и ярость: прибежали монахи, призвали на помощь всех святых буддийского рая и изгнали иконоборца. Сколько лет молитвы понадобится ему, чтобы искупить столь тяжкое кощунство? Срочно обратились к семье, и маленькое чудовище было ей возвращено; добрые монахи, не сознавая этого, несомненно исполнили самый дорогой из своих тайных обетов.

Однако возвращение к своим оказалось не столь приятным, как он представлял: в этот самый момент, и только тогда, он узнал сразу о смерти отца и повторном браке матери. Раньше ему никто ничего не сказал — ситуация, типичная для психологической пустыни, на которую были обречены сироты низкого положения. Ребенок, несомненно шокированный сильней, чем позволяла ему показать его дикая натура, не захотел оставаться в доме, переставшем быть домом его отца. Один его кузен, Гэндзаэмон, взялся его пристроить или, скорее, избавиться от него — найти для него место ученика. Эта задача оказалось сложней, чем могло показаться! Токитиро вел себя так плохо, что его отовсюду прогоняли после ряда случаев, стоящих на грани преступлений. Наконец он очутился у одного торговца гончарными изделиями, который не знал, что ему поручить, кроме присмотра за детьми; но Токитиро оставил мальчугана в чистом поле, решив больше не возвращаться и в свою семью, ставшую для него чужой.

Он предпочел направиться в соседнюю провинцию Микава, в Окадзаки, где возвышался красивый и знаменитый замок, о котором он мечтал, никогда прежде не имея возможности приблизиться к нему. Построенный около ста лет тому назад (около 1440 г.), замок с 1520 г. принадлежал роду Токугава, родичам императорской фамилии. Во время монотонной домашней работы Токитиро день и ночь думал о нем. А поскольку сегодня он решил разорвать все отношения с семьей, почему бы ему было наконец не посмотреть на это чудо? Но пеший путь оказался долгим. Он шел почти неделю, питаясь подаянием и ночуя под открытым небом. Вскоре наконец он достиг цели, разбив в кровь ноги и измотавшись до предела. Он еще раз поискал место для сна и наконец устроился или, скорее, свалился на мосту — мосту Янаги через реку Дзэнрю, вдалеке от сырых берегов, кишащих пресмыкающимися. Но внезапно грубые голоса велели ему убраться и освободить путь сыну хозяина замка, едущему с большой свитой; так предание описывает первую встречу Токитиро и Токугава Иэясу, последнего из трех великих японских диктаторов; Хидэёси — нашему юному Токитиро — предстояло стать вторым.

Эта история когда-то позволяла историкам-моралистам по любому поводу противопоставлять, описывая в драматических и контрастных красках, две эти взаимодополняющие и соперничающие фигуры основателей современной Японии. Главное, она давала им возможность, ссылаясь на желание реванша за незаслуженное унижение, объяснять феномен, фактически не поддающийся объяснению, — неукротимое и ненасытное честолюбие Токитиро.

Такую же окраску имеет и другая история — о встрече Токитиро с Хатисука Масакацу, или Короку (1526–1586), мелким помещиком, ставшим бандитом с большой дороги, который позже не только окажет ему исключительные услуги, но в конце концов сделается одним из самых верных его полководцев. Но это время еще не настало. Пока что, напротив, распоряжался разбойник, взявший мальчика в шайку; он оценил кошачью ловкость последнего, которому помогал малый рост и очень живой ум (расхожий сюжет в китайских авантюрных романах или в репертуаре японского театра кабуки, завсегдатаями которого вскоре станут жители Эдо из всех классов общества). Тем не менее интересно представить, как Токитиро учится воровать, проникает в богатые жилища, чтобы открыть доступ грабителям и при помощи тысячи изощренных уловок помочь им! Его коварная, недоверчивая и от природы дерзкая натура наконец показала, на что она способна; решив, что оружие, которое ему дали, недостойно его, он украл оружие у своего господина; тот, восхитившись столь же изобретательной, сколь и непочтительной ловкостью, смирился с этим фактом. Но этот эпизод имел нравственное завершение, а то жизнь героя закончилась бы страшной казнью гоэмон буро — ужасным зрелищем, когда приговоренного погружают в котел с кипящей водой и держат там, пока не умрет. Вмешался Аоки Камбэй, друг семьи: он случайно встретил мальчика и отвел к его доброму, но строгому кузену Гэндзаэмону.

Вновь через пень-колоду потянулась прежняя жизнь: то зачисления на работу, то увольнения. Однажды Токитиро попал к плотнику, не знавшему, что делать с новым учеником (ни на что не годным), кроме как отправить на побегушки в свою артель, работающую в Киёсу, замке сеньора Ода Нобунага, того самого, которому иногда служили отец и отчим Токитиро: должен же кто-то носить завтрак работникам! Наш юный рассыльный направился туда в возбуждении, которое легко представить, и это, как всегда, обернулось плохо: он стал проявлять ненужную агрессивность и ухитрился даже напасть на управляющего Ода, который надзирал за работами. Дело было серьезным, плотник едва не поплатился жизнью, и Токитиро еще раз выбросили на улицу.

Он снова стал учеником, на сей раз у кузнеца, который не замедлил сбыть его с рук оригинальным способом: он передал его священнику — не ради монашеской жизни, от которой подросток однажды уже в ужасе сбежал, а для участия в благочестивых странствиях. В самом деле, этот священнослужитель бродил по округе и продавал в зажиточных домах изображения святых с надписанными молитвами (фудау, люди покупали их в качестве талисманов. Добрый священник искал спутника, потому что торговля в разнос в одиночку, хоть бы и сакральным товаром, была делом нудным и опасным. Для Токитиро это оказалось удачей.

Действительно, перед священнослужителем открывались все двери, только он мог пройти, даже в закосневшем обществе — а тогдашнее японское общество еще не было таковым — через самые непреодолимые социальные барьеры. Целыми днями мальчик и священник без конца бродили; так они достигли Хамамацу в Тотоми (в современной префектуре Сидзуока) и, конечно, направились в замок, принадлежавший Мацухита Юкицуна, вассалу влиятельного Имагава Ёсимото (1519–1560), отдаленного отпрыска славнейшего рода Сэйва-Гэндзи, из которого выходили императоры. Юкицуна по обычаю принял путников и развлекся их присутствием. Ум подростка так его восхитил, что тому было предложено остаться. Токитиро согласился с готовностью, которую легко представить, но оговорил (золотая легенда о великом человеке не допускает предательства), что сначала должен закончить вместе со священником продажу святых карточек. Сказано — сделано: в свое время, около 1551 г., Токитиро вернулся в Хамамацу.

Эта история, рождественская сказка, несомненно может быть отражением вполне реальной проблемы. Почему подросток, отец и отчим которого с перерывами, но неизменно служили роду Ода, не пошел семейным путем? Почему семья, столь желавшая его сплавить, не отдала его в пехоту, в которой так нуждались военные вожди того времени? Почему Токитиро должен был искать занятие в ста пятидесяти километрах к востоку от родной деревни?

Физическая слабость? Неуживчивость? Страх перед коллективной ответственностью, которую семья не хотела брать на себя? Факт есть факт: Токитиро стал служить Юкицуна, и Юкицуна был доволен новобранцем. Когда последний достиг пятнадцати лет, что для сына воина было возрастом совершеннолетия, Юкицуна как хороший господин провел церемонию посвящения (гэмбуку) в молодые воины: в этот торжественный день Токитиро выбрили лоб, сеньор присвоил ему мужское имя — он стал Токити — и вручил ему меч.

Тогда Токити познакомился с жизнью пажей и оруженосцев, включавшую освоение разных боевых приемов, участие в сражениях, которые ведет господин, — хотя последний не хотел брать его в бой, считая недостаточно подготовленным, — закалку морального духа и умение выносить абсолютное одиночество; внутри самой группы ему подобных у него появились соперники, которые все сильней озлоблялись и осыпали его ударами «ниже пояса», с удовольствием попрекая низким происхождением и милостью господина. Подумаешь! Чтобы повергнуть свирепого сироту, этого было мало. Он не просто любил сражения — он даже открыл для себя темное наслаждение некоего кровавого безумия.

Вполне можно себе представить, что он не только внезапно сразил, но и собственными руками обезглавил важную персону — главу одной провинции на Кюсю (Хюгано ками), в результате чего сражение обернулось в пользу его господина и в еще большей мере — их общих суверенов, рода Имагава.

Безумный поступок маленького пятнадцатилетнего пехотинца ошеломил всех. Воюющие стороны, силы которых сравнялись, воспользовались предлогом и спешно заключили перемирие под эгидой великого и знаменитого Такэда Сингэна (1521–1573), которому позже предстояло стать соперником и заклятым противником второго и главного господина Хидэёси — Ода Нобунага. Нити исключительной судьбы как будто сплетались нарочно. Но нельзя не признать: если личность Токити выходила за рамки обычного, то и японское общество того времени поощряло и даже стимулировало появление таких незаурядных индивидуальностей.

Юкицуна хотел бы навсегда привязать молодого героя к себе. Он подумывал о том, чтобы сделать его своим зятем, — обычно это был самый простой способ ввести бедного юношу в богатую семью. Но сколь бы скромным ни было такое положение слегка презираемого сына, оно вызывало зависть других вассалов. Поэтому Юкицуна предпочел женить Токити на дочери одного из своих приверженцев, что было менее вопиющим мезальянсом. Это решение было разумным, но оно не учло доводов сердца: молодая женщина выказала непреодолимое отвращение к такому супругу, лишенному красоты и родовитости; первый же отъезд в деревню она использовала для того, чтобы потребовать развода, сославшись на то, что по натуре неспособна примириться с одиночеством — страшной участью жен самураев. Уязвленный Токити расторг этот союз простейшим образом, принятым в то время, — составив письмо в «три с половиной строки» (микударихан), возвращающее жене свободу или, точнее, возвращающее ее в ее семью безо всякого процесса (военное общество сурово к женщинам: японки, юридически или психологически господствовавшие при дворе в эпоху Нара и в начале периода Хэйан, пришедшегося на VIII–IX вв., тогда начинали понимать это на горьком опыте).

Это было разочарованием и для Токити. Ни явный личный талант, ни официальное покровительство уважаемого господина не могли изменить вкусов и правил спесивого общества; лишь два чувства помогали управлять миром — страх и боровшийся с ним соблазн выгоды, две движущих силы, которые благородный Юкицуна гордо игнорировал. В душе Токити уже вернулся на свой путь исканий.

К счастью для него, не замедлил представиться предлог для скорого ухода: Юкицуна хотел приобрести новый доспех, одну из тех новых облегающих кирас (домару), какие носил Ода Нобунага и о которых давно настойчиво говорил Токити, несомненно не без задних мыслей. Игра удалась — Токити отправился в Овари, родную землю, со значительными денежными средствами, которые ему доверил Юкицуна. Шли дни, и путешествие подошло к концу. Молодой человек поспешил к матери, передал ей часть денег, отданных ему сеньором для ценной покупки, а потом, тоже без зазрения совести, потратил остальное, чтобы приобрести лично себе вооружение на свой вкус. Жребий был брошен: сжигая все мосты, соединявшие его с далеким Тотоми, и оправдывая для себя заведомую нечестность желанием совершенствоваться на трудном пути рыцарства, он отправился в поиск другого сюзерена, более могущественного и более амбициозного, чем такой благосклонный, но настолько провинциальный Юкицуна.

Похоже, этим временем надо датировать и возвращение Токити в семью. Его отчим, когда-то пытавшийся отправить его подальше, теперь посоветовал ему явиться к господам Ода, которым прежде служил он сам и отец молодого человека. «Отпрыска» наконец было можно представить? Что думать об отчиме, не побуждавшем пасынка вернуться к господину и благодетелю? Это поведение не рыцаря, а хитрого крестьянина, слишком озабоченного своей кубышкой, чтобы слушать иные песни, хоть бы и героические. Итак, тот идет к господам Ода, в первую очередь к тогдашнему главе клана — Нобунага, сыну того господина, которому служил Киносита. В отличие от многих других баронов он был известен тем, что брал к себе на службу выходцев из других мест, не столько интересуясь их происхождением, сколько полагаясь на свое превосходное умение разбираться в людях. Однако дело осложнялось тем, что к нему надо было приблизиться, то есть преодолеть многочисленные преграды и препятствия, возведенные его телохранителями и советниками, неизменно осторожными и недоверчивыми. На самом деле трудности такого рода никогда по-настоящему не останавливали Токити, ничего так не любившего, как хитрые уловки, переодевания и театр, — его придворные кое-что узнают об этом, когда через годы он их обяжет сыграть и станцевать вместе с ним весь репертуар театра, который рыцари любили больше всего, театра но.