Хидэёси. Строитель современной Японии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ

В японском языке обычно сначала ставят патроним (например, Тоётоми), а потом личное имя (например, Хидэёси), а не наоборот, как у нас. Когда человек хорошо известен или знаменит, обходятся только личным именем, как у нас в отношении монархов. Мы будем строго следовать этому обычаю.

Даты приводятся по современному западному церковному календарю, который служит системой отсчета во всем мире. Известно, что японцы применяли (и параллельно применяют до сих пор) другую систему: она позаимствована в Китае, и в ее основе лежит не срок, отсчитываемый от некой даты жизни выдающейся личности, бога или пророка, а отрезки времени, эры. Решение о начале новой эры принимает правительство, его провозглашает император, и — до 1868 г. — эры не совпадали с царствованиями. Это периоды, которые имеют собственные названия, ассоциирующиеся, например, с понятиями «цивилизации» и «блага», как годы Бунроку, соответствующие 1592–1595 гг. на Западе. Наконец, поскольку год начинался, как когда-то в Европе, весной, а не с зимой, как у нас, не с «первого января», перерасчет японских дат, как можно догадаться, представляет некоторые сложности. Этим объясняются небольшие расхождения в толковании дат, которые можно встретить в разных изданиях, даже в самых серьезных. Здесь мы приняли решение по возможности ориентироваться на новейшее издание — книгу Э. Берри (см. библиографию).

Письма Хидэёси, если нет особого указания, цитируются по превосходному изданию, где они напечатаны по-японски с переводом на английский и которое лет десять тому назад выпустила Адриана Боскаро (см. библиографию).

ВВЕДЕНИЕ

Хидэёси не страшился смерти, но он боялся забвения, этого ада, куда настоящее ссылает прошлое. По примеру своего господина Нобунага он при жизни велел записать собственную историю — «Тэнсёки», за составлением которой внимательно следил, тайно велев прекратить ее в 1592 г., когда казалось, что его начинания, исход которых был еще неясен, не всегда оборачиваются в его пользу. Но он вызвал к жизни легенду, и после его смерти люди следующего поколения, завороженные его образом, в свою очередь принялись рассказывать о его жизни. Одзэ Хоан (1564–1640) к 1625 г. закончил его биографию в двадцати двух частях («Хоан тайкоки») на основе документов, полученных из первых рук: писем Хидэёси, эдиктов, заверенных большой красной киноварной печатью, которой герой штамповал все важные бумаги, архивов крупных феодалов, таких как род Маэда. Но, исполненный восхищения перед своим удивительным «персонажем», он столь же всерьез принимал на веру необыкновенные россказни, которые усердно распространял о самом себе лично Хидэёси. На основе этого текста, преимущество которого состоит все-таки в том, что это рассказ очевидца, историки XVII в., а в еще большей мере — историки позднейших эпох, написали фантастические картины, где назидательное соседствует со сверхъестественным.

Эти тексты в свою очередь вдохновляли авторов больших циклов (разного размера) иллюстраций или эстампов (таких, как «Эхон тайкоки»). Создатели таких рассказов в рисунках черпали материал также из другого повествования, более сосредоточенного на военной тематике и посвященного последним годам жизни Хидэёси, — «Тайко гунки», хроники его походов в двух частях, которую составил Гюити, рыцарь, служивший сначала Нобунага, а потом Хидэёси. Эти бурные и фееричные романы, порой весьма наивные, послушно воспроизводили в своих сочинениях некоторые иностранцы, открывавшие Японию в конце XIX в., такие как пастор Уолтер Денинг, чья «Жизнь Тоётоми Хидэёси», вышедшая в Кобэ и в Лондоне, открыла Западу гений человека, которого там в основном не знали либо представляли в мрачном и иногда отталкивающем виде — как изверга, который перебил христиан, после того как они послужили ему, хотя это неправда.

Действительно, Хидэёси несколько раз встречался с португальскими иезуитами, с испанскими францисканцами, с капитанами или лоцманами этих столь больших кораблей, что они не отваживались подходить к рифам Внутреннего моря и ждали возвращения своих экипажей в одной из гостеприимных бухт северного Кюсю. Большинство таких путешественников составило об этом отчеты — либо вышестоящему начальнику в Европе, либо вице-королю Индий, представлявшему короля Португалии в Гоа — на этом перекрестке религиозных и торговых миссий, направлявшихся из Испании и Португалии в Азию. Так, надо прочесть тексты Родригиша (см. Rodrigues, Joâo. This island of Japan: Joâo Rodrigues’ account of 16th-century Japan. Translatée! and edited by Michael Cooper. Tokyo & New York: Kodansha International, 1973), прибывшего в Японию в 1566 г., вступившего в 1580 г. в Общество Иисуса и ставшего переводчиком Хидэёси; нужно упомянуть и отца-визитатора Валиньяно, а особенно отцов Коэлью и Луиша Фроиша, которых Хидэёси официально принял в 1586 г. и чьи свидетельства широко использовал, например, Джеймс Мердок (Murdoch, James. A history of Japan during the century of early foreign intercourse, 1542–1651. By James Murdoch in collaboration with Isoh Yamagata. Kobe, Japan: Published at the Office of the «Chronicle», 1903).

Вознесенный до небес в период реставрации Мэйдзи, а потом в первой половине XX века (Кусака Хироси предпринял издание всех его архивов, которые смог найти, см. Hôkô ibun. Ed. Kusaka Hiroshi. Tokyo: Hakubun-kan, 1914), став символом военной и культурной энергии целого народа, сразу после войны образ Хидэёси несколько померк. Потом интерес к его экономической и административной деятельности снова усилил благосклонность к нему историографии, претендовавшей на то, чтобы быть чисто социальной. Через некоторое время он опять стал вызывать симпатии, и на сей раз масштаб его личности поразил сразу и японских, и западных исследователей: в 1975 г. Кувата Тадатика, посвятив всю жизнь изучению архивов героя, собрал основные документы, имеющие к нему отношение (Kuwata, Tadachika. Toyotomi Hideyoshi kenkyü. Tokyo: Kadokawa Shoten, Shôwa 50 [1975]), в то время как Адриана Боскаро перевела на английский язык сто одно из ныне известных писем его частной переписки. А в 1982 г. Мэри Элизабет Берри, опираясь на последние находки, посвятила целую книгу (Berry, Магу Elizabeth. Hideyoshi. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1982) изощренным теоретическим размышлениям о политической природе его власти и смысле его деятельности с современной точки зрения. По крайней мере, таковы главные вехи богатой библиографии, о которой с. 312–318 дают лишь общее представление.

Настоящая биография не претендует на сенсационные откровения: японские архивисты и историки-специалисты имеют для этого больше возможностей, чем кто-либо. Но, напомнив о существовании одного из величайших организаторов нового мира, которого у нас слегка подзабыли, мы пытаемся воздать ему должное, соединяя образ человека с описанием его мечтаний, историческое свидетельство с легендой, в которую он сам отчаянно пытался облечься. Мы не доверяем нелепым историям, сочиненным задним числом, но не считаем нужным отвергать с порога то, что распространял он сам, — те мифы, которые сегодня, конечно, могут показаться смешными, но которые много говорят о намерениях этого человека и способствуют лучшему пониманию его поступков. Историк не может просто-напросто их игнорировать, не впадая в худшую измену — нежелание проникать в психологию своего персонажа. Такой человек, как Хидэёси, никогда не позволял заключить себя в рамки какой-то системы, а в те трудные времена жизнь любила усложнять задачу различения истинного и правдоподобного, не слишком простую и для более мирных веков. Мудрость приходит с новыми страницами, как, должно быть, произошло и с Хидэёси, и легенда постепенно уступала место истории по мере того как персонаж все больше отождествлял себя с развитием своей родины, жестко направляя ее судьбы.

Мы также не отвели очень большого места обвинениям нашего героя — конечно, отчасти обоснованным, — в гордыне и безумии. Разве эти страшные болезни не получает вместе с властью любой в качестве отравленного подарка? Разрушительные приступы гнева у стареющего и жестокого Хидэёси, его сошествия в ад вызывали у нас содроганье, но мы видели в них не столько признак помрачения рассудка, сколько отчаяние человека, который чувствует угрозу для дела всей своей жизни, а ведь это дело — дело мира.

Глава I

В ПОИСКАХ ГОСПОДИНА

Мы на земле Овари, которая ныне окружает город Нагоя и включает в себя современную префектуру Анти. С высоты гор Хида на севере текут воды реки Кисо, пересекающей эту землю и впадающей в море в глубине бухты Исэ.

Наша история начинается в 1536 году. В сердце дельты, где соседствуют песок, земля и вода, стояла деревушка под названием Накамура, «деревня середины» — середины речной долины и середины Японии, расположенная на той географической оси, которая разделяла и общество на две части фактически одного и того же народа, всю весомость различий между которыми вполне ощущал отдельный индивид: например, отчуждение друг от друга отдельных домашних очагов (мэ) на востоке (в Канто) и, напротив, более выраженный коллективизм, сильнее тяготеющий к деревне (мура), на западе (в Кансае). Но огромные пространства от Тихого океана до вод Восточно-Китайского моря, простроченных островами, все равно походили друг на друга — и обширные полотнища равнин, и террасы, подчеркивающие хаос природного рельефа, и заливные рисовые поля (суйдэн), устройство которых и уход за которыми в огромной мере обуславливали отношения между людьми и ритм жизни: прокладка оросительных каналов, постройка дамб, разделяющих участки, обводнение, а потом постепенное осушение последних по мере роста растений, жатва, и все это повторялось дважды в год или чаще.

Рис! Синоним блага и изобилия, праздничная пища, священная пища: в каждом зерне содержался дух, проистекающий от Инари, богини, чьим вестником был Лис. Именно собранный в хранилища рис служил мерой оценки других материальных благ, и в нем же рассчитывали налоговую базу или стоимость услуг, оказанных общине.

А какое место во всем этом занимал человек?

Первым из всех был крестьянин, от которого зависело выживание общества. Он производил этот рис, но, как ни парадоксально, мало его потреблял — его повседневный стол состоял в основном из сои, проса или гречи, рис использовался лишь по большим праздникам, например, для приготовления новогоднего пирога. Положение крестьян, функцию которых почитали, а ее исполнителей презирали, было нелегким. Тем не менее в XVI в. оно еще не закостенело, что порой позволяло питать большие надежды. Привычка работать на полях, а в периоды, когда земля отдыхает, заниматься ремеслом, давала возможность зарабатывать кое-какие деньги, и народ обладал неоценимым богатством — свободой. Люди имели право перемещаться, поселяться где заблагорассудится и даже менять статус и ремесло, если представится возможность. От них категорически требовали лишь одного: платить подать: на государственных землях вокруг Киото, столицы, — представителю императора, в провинции — уполномоченному феодального сеньора. Любой, кто был способен уплачивать подать, оставался свободным. Драма начиналась, когда болезнь, неурожай, природная катастрофа или слишком большой долг (собственник, юридический или фактический, ссужал семена и сторицей брал за это зерном) делали податного человека неплатежеспособным; тогда у последнего не было выхода, кроме как самому наниматься на службу к господину и кредитору, который тем самым недорогой ценой получал дармовую рабочую силу по привычной схеме закабаления. Вот почему самые ловкие шли на что угодно, лишь бы избежать этого отчаянного положения.

Бывали, увы, и другие обстоятельства, которые могли привести к утрате этой официально провозглашенной свободы: проказа, превращавшая людей в «нечеловеков» (хинин) и вынуждавшая их жить отдельно от общины; занятие ремеслами, считавшимися источниками загрязнения, которое выталкивало этих работников в «низший» класс населения (сэммин) — прискорбная судьба ассенизаторов, могильщиков, палачей, дубильщиков, кожевников, а также землекопов; или же все виды мелких преступлений, за которые предусматривалось лишь два вида наказания — заплатить штраф, для которого намеренно устанавливали астрономический размер, или пойти в зависимость, стать гэнином, «низшим человеком».

Когда чаша переполнялась и люди какой-то области или территории в целом становились слишком несчастными, они могли применять несколько видов тактики (временного?) противостояния властям. Самая популярная — массовое бегство в рощи (санрин ни мадзивару), в леса: дикая природа, мир богов — это земля-убежище, где нет ни закона, ни повинностей, ни подати, ни людского суда. Такой обычай, видимо, достаточно почитали, коль скоро иногда можно было просто его имитировать: известно несколько случаев, когда деревня, чтобы избавиться от общения с властями, довольствовалась тем, что окружала себя заслоном из бамбука, спешно посаженного частыми рядами; тем самым селяне оказывались отрезанными от сообщества, и в последнем им уже не было места — они принадлежали к лесу.

Но что за люди осуществляли таким образом власть над другими?

Для сельского жителя, который чаще всего уже несомненно не помнил, что когда-то существовали административные структуры, созданные в VII в. по образцу китайских, но вышедшие из употребления, это был глава поместья — «большое имя», даймё.

К этой категории, еще точно не определенной, относились губернаторы одной или нескольких провинций (кокусю), правители менее обширной области (рёсю) или те, кто командовал лишь простой крепостью (дзёсю). Их окружали лица, близкие к ним по традиции, отпрыски семейств, из поколения в поколения связанных с ними дружескими узами (фудаи), а также другие вассалы или обычные слуги (кэраи).

Быть даймё означало владеть поместьем, пусть даже небольшим, содержать маленькую армию, необходимую для его защиты, и собирать подати, наложенные на различные деревни. Даймё прежде всего взимал поземельный налог (нэнгу), часто зерном, но податные могли расплачиваться также шелком в разных формах (коконов, нитей, рулонов ткани) или же самыми разнообразными продуктами — дровами или древесным углем, растительным маслом, бумагой, соломенными циновками, солью или даже железом либо керамикой, производство которой и новшества в сфере которой сеньоры широко поощряли, особенно с XVII века. В эту ежегодную подать входили вознаграждение владельцу поместья за то, что он дает право возделывать землю, а также рента, рассчитываемая с предполагаемого урожая зерновых. Тем не менее, если сеньор был недостаточно бдителен, он мог лишиться доходов — либо из-за того, что чиновники, которым он поручал их сбор, оставляли добрую часть себе (обложив народ еще и дополнительным налогом), либо из-за того, что он позволил гражданским властям взять сборы на откуп и стать посредниками между ним и земледельцами, фактически лишив его и прочих собственности на землю.

Кроме ренты и поземельных налогов, господин взимал также очень многочисленные сборы не столько с крестьян, сколько с ремесленников и купцов. Такими сборами облагались товары в местах, которые нельзя было миновать при перевозке и торговле, к ним принадлежали: заставы (саки) на дорогах между разными ленами либо округами, если дело происходило в бывшем императорском домене близ столицы, броды (ватаси), порты (цу), места перегрузки (томари), рынки (ити), постоялые дворы (сюку), входы в буддийские храмы и синтоистские святилища (дзися мондзэн). Наконец, жители многих деревень поместья несли также трудовую и военную повинность (кудзи), которые сливались воедино, когда надо было, например, построить укрепление.

Но, как водится, чем тяжелей становится гнет, тем больше людей старается от него избавиться. Некоторые, по-настоящему привилегированные, были с общего согласия освобождены от повинностей с незапамятных времен, в основном по религиозным мотивам: это были горные аскеты (ямабуси) — святые и еще в большей мере колдуны, чьих сверхъестественных способностей страшились все; миряне, игравшие определенную роль в религиозной службе, особенно в синтоистских церемониях, позволявших поддерживать необходимую связь общины с богами; помимо служителей культа, привилегия освобождения от налогов распространялась на всех поставщиков храмов и святилищ, действуя с момента, когда этих людей официально назначали и наделяли полномочиями; наконец, ей же пользовались поставщики императорского двора. Эти зажиточные ремесленники имели право носить клановое имя. Самые влиятельные из них, как, например, литейщики из провинции Кавати — в области Сакаи, где с древности процветало производство металлических изделий, — обладали важнейшими торговыми привилегиями: как литейщики они обеспечивали свое ремесло металлом, перевозя последний с одного острова на другой, но они также получили дозволение торговать рисом и шелком на всех побережьях Внутреннего моря.

С XIII в. на всех уровнях общества люди организовывали общины, чтобы выйти из-под власти сеньора: сельские гильдии (мурадза), отдаваемые под власть богатых крестьян, которые напоминали, что они владеют и правами на землю (мёсю); гильдии храмов (тэрадза), присваивающие себе права на неосвоенные земли, такие как леса (равнинные леса, которые они своим трудом превращали в рисовые плантации; горные леса, где они производили и томили солод); наконец, цеха, тоже щепетильно насаждавшие партикуляризм. К тому же не все — и далеко не все — даймё входили в состав правильной феодальной пирамиды. Наряду с «вассалами» и «сюзеренами» были и их соперники, которых стыдливо называли «внешними сеньорами» (тодзама), — потенциальные враги.

На вершине иерархии находился «главнокомандующий», сёгун, титул которого произошел от старинного выражения сэйи тай сёгун, «главнокомандующий против варваров» — должности, когда-то (в 797 г.) созданной для Саканоуэ-но Тамурамаро, военачальника, направившегося насаждать императорский закон в отдаленные северо-восточные области. Впоследствии (в 1192 г.) на эту должность, название которой сократилось до одного слова сёгун, император Го-Тоба (1183–1198) назначил Минамото-но Бритомо, тем самым узаконив экономическую и военную власть клана, возвысившегося на востоке Японии, далеко от столицы, спящей и грезящей о невозвратном прошлом. Потом, в 1338 г., Асикага Такаудзи, напомнив, что он тоже «Минамото», добился, чтобы ему присвоили имя, которое с IX в. давали сыновьям императора, не наследовавшим престол. Младшие сыновья стали селиться вне пределов двора и столицы. Они добавляли к патрониму «Минамото» название резиденции, где формировалась ветвь их рода; так возникли настоящие династии крупных феодалов, начавшие соперничать.

Кто обладал реальной властью в Японии в середине XVI века? С XIV в. на руководство нацией претендовало три общественных группы: официальная аристократия императорского рода, которая часто не выглядывала за пределы Киото, крупные буддийские храмы, которые под прикрытием распашки нови или поездок в Китай за священными текстами сумели создать процветающие хозяйства, стимулирующие экономику всей страны, и военный класс, главой которого оставался «главнокомандующий» — сёгун. Борьба за то, кто возьмет верх, шла в то время между военными и священниками, а аристократы все больше замыкались в исполнении своего ритуала, пребывая вне времени. В «эпоху Момояма» («Персикового холма»), как намного позже назовут эпоху Хидэёси, — от названия возвышенности, где он возвел свой последний замок, — как раз утвердится бесспорное верховенство общества воинов, которые защищают остальные власти и контролируют их, причем воины даже смогут окончательно потеснить род Асикага, несмотря на выдающихся предков этого рода и на связи последних с императором.