«Он поцеловал ее?»
«Нет, – сказал он. (И ты вспомни, Джонатан, как он в этом месте засмеялся. Это был короткий, беспощадный смех.) – Он был слишком застенчивый, чтобы кого-нибудь поцеловать, даже Анну. Не думаю, что между ними что-нибудь было».
«Он был твоим другом», – сказал я.
«Он был моим лучшим другом. Тогда все было иначе. Евреи, не евреи. Мы все еще были молоды, и впереди у нас было так много жизни. Кто знал? (Мы не знали, – вот что я пытаюсь сказать. Откуда нам было знать?)
«О чем знать?» – спросил я.
«Кто знал, что мы живем на острие иглы?»
«Иглы?»
«Однажды Гершель ужинает с нами и поет песни для твоего отца, которого держит на руках».
«Песни?»
(Здесь он спел песню, Джонатан, и я знаю, как тебя услаждает вставлять в повествование песни, но ты не можешь этого от меня требовать. Как я ни старался вытравить эту песню из моего лобного места, она всегда там. Я застаю себя напевающим ее во время ходьбы, и на занятиях в университете, и перед сном.)
«Но мы были очень глупые люди, – сказал Дедушка, и вновь проэкзаменовал фотографию, и улыбнулся. – Такие глупые».
«Почему?»
«Потому что мы во многое верили».
«Во что?» – спросил я, потому что не знал. Я не понимал.
(Почему ты задаешь так много вопросов?)
(Потому что ты чего-то недоговариваешь.)
(Мне очень стыдно.)
(Тебе незачем стыдиться, когда я поблизости. Семья – это люди, которые никогда не должны стыдить тебя.)
(Ты ошибаешься. Семья – это люди, которые должны стыдить тебя, если ты этого заслуживаешь.)
(А ты этого заслуживаешь?)
(Заслуживаю. Я пытаюсь тебе рассказать.) «Мы были глупые, – сказал он, – потому что во многое верили».
«Что же тут глупого?»
«Потому нет в мире таких вещей, в которые стоит верить».
(Любовь?)
(Любви нет. Только конец любви.)
(Добро?)
(Не будь дураком.)
(Бог?)
(Если Бог существует, в Него не следует верить.)
«Августина?» – спросил я.