У тебя день рождения.
Значит, мне семнадцать.
Восемнадцать.
Какой-нибудь сюрприз?
Так сюрприза не получится.
Ненавижу сюрпризы, – сказала она.
А мне они нравятся.
А кому подарок? Тебе или мне?
Подарок тебе, – сказал он. – Сюрприз – мне.
А что если я преподнесу тебе сюрприз и попрошу оставить подарок себе. Тогда сюрприз будет мне, а подарок – тебе.
Но ведь ты ненавидишь сюрпризы.
Я знаю. Так давай наконец подарок.
Он вручил ей небольшой сверток. Синий пергамент обертки стягивала бледно-голубая ленточка.
Что это? – спросила она.
Мы это только что обсудили, – сказал он. – Мой сюрприз тебе в подарок. Разверни.
Нет, – сказала она, указывая на обертку. – Это.
В каком смысле? Обычная обертка.
Она опустила сверток и начала плакать. Плачущей он никогда ее не видел.
Что ты, Брод? Что? Это должно было тебя обрадовать.
Она кивнула. Плакать ей было внове.
Что, Брод? Что случилось?
Она не плакала пять лет, с того самого Дня Трахима, когда по пути от платформы домой она была остановлена сумасшедшим сквайром Софьевкой Н, который и превратил ее в женщину.
Я тебя не люблю, – сказала она.
Что?
Я тебя не люблю, – отталкивая его. – Прости.
Брод, – опуская руку ей на плечо.
Убери руки! – завопила она, отстраняясь. – Не прикасайся ко мне! Я запрещаю тебе ко мне прикасаться! Она отвернулась, и ее вырвало на траву.
Она побежала. Он погнался за ней. Она несколько раз обежала вокруг дома, мимо входной двери, извилистой дорожки, задних ворот, палисадника-хуже-свинарника, садика чуть поодаль и вновь мимо входной двери. Колкарь держался позади и хоть бегал куда быстрее, не догонял ее и не останавливался, чтобы встретить ее на очередном витке. Так они и бегали, круг за кругом: входная дверь, извилистая дорожка, палисадник-хуже-свинарника, садик чуть поодаль, входная дверь, извилистая дорожка, палисадник-хуже-свинарника, садик чуть поодаль. Наконец, в тот самый миг, когда день надел вечерний наряд, Брод рухнула в саду от усталости.
Сил больше нет, – сказала она.
Колкарь присел рядом. А раньше ты меня любила?