Русская нация. Национализм и его враги: читать начало книги онлайн

Еще более важно то, что империя, проглотив столь аппетитный кусок, никак не могла его переварить, ибо в этом случае имела дело с осколками пусть деградировавшего и расчлененного, но все же великого государства, обладавшего многовековыми имперскими же традициями, развитой исторической памятью и национальной культурой. Дело не столько в том, что поляки не хотели становиться русскими (от них, в общем, этого и не требовали), а в том, что они не могли даже и мысли допустить, чтобы русскими сделались их бывшие украинские и белорусские «хлопы». То, что русскими воспринималось как колыбель их государственности и культуры, было для поляков важнейшим геополитическим трофеем, обеспечившим золотой век Речи Посполитой: «…вся Западная Русь (состоящая ныне из Украины и Белоруссии) – это пространство, которое привыкли считать своей национальной территорией и русские, и поляки»[444].

Идея восстановления Польши «в границах 1772 года» (то есть до ее разделов) властно владела умами практически всей польской социальной и интеллектуальной элиты: «…границы 1772 года – это есть пункт помешательства у поляков! Самые лучшие, самые расположенные к России, самые умеренные, живущие, служащие в России в продолжение всей своей жизни не могут согласиться, чтобы это не была (курсив автора. – С. С.) Польша, а Россия. Недавно случилось мне встретиться с одним старым знакомым [поляком] <…> Мы обнялись как братья. Но лишь коснулся разговор до западных губерний, он никак не хотел назвать их возвращенным краем, а все называл забранным (курсив мой. – С. С.)»[445]. Правда это или хорошо придуманная байка, но якобы комендант Варшавы генерал Круковецкий в 1831 г. на переговорах об условиях капитуляции выставил в качестве sine qua non… все те же «границы 1772 года»![446]

При всем внешнем безумии этой архетипической польской мечты, нельзя сказать, чтобы под ней не было никакой реальной почвы. Поляки в Российской империи – не только жертва русского национального проекта, «русификации», но и проводник собственного национального проекта, «полонизации», нацеленной на ассимиляцию славянского и балтского населения Западного края. И далеко не всегда второй проект находился в состоянии обороны, до 1831 г. он точно наступал и лидировал, опираясь на весьма серьезные социальные, культурные и даже политические ресурсы.

Во-первых, существовал некий прообраз польской государственности в виде автономного царства Польского с собственной армией, сеймом и практически стопроцентной польской администрацией: «До штурма Варшавы в 1831 г. русские, в особенности гражданские служащие, считались в ЦП на единицы. <…> Даже в столь скромном масштабе русское присутствие вызвало недовольство влиятельного А. Чарторыйского, и как таковая проблема русского чиновника на западной окраине правительством еще не ставилась. <…> ни в 30-е гг., ни в последующие два десятилетия сколь-нибудь значительных изменений в национальном составе чиновничества ЦП не произошло»[447]. Но и после мятежа 1863 г. и последовавшего за ним упразднения ЦП и переименования его в Привислинский край поляки сохранили очень весомые позиции в местной администрации: 80 % – в конце 60-х гг., 50 % – в конце 90-х. «Тотальная деполонизация управления не была исполнимой задачей: в конечном счете Привислинский край оставался польским культурным миром, польскоязычной в большинстве своем средой, а знавших польский язык русских чиновников было слишком мало»[448].

Если не удалось «обрусить» даже чиновничество «этнографической Польши», что уж говорить о ее населении в целом. Генерал Р.А. Фадеев полагал в 1869 г., что «на обрусение царства Польского, при нынешнем состоянии России, едва ли есть надежда; над ним можно только поставить русскую вывеску»[449]. «…Наши обрусители не успели даже добиться достаточного распространения русского языка в Польском крае, – сокрушался в 1910 г. (!) русский публицист-панславист, – и до сих пор, к стыду нашему, количество поляков, совершенно не знающих по-русски, исчисляется миллионами»[450]. Доля русских в населении Польши составляла менее 3 %[451]. «Денационализация русской Польши не доступна ни русскому народу, ни русскому государству, – констатировал в 1908 г. П.Б. Струве. – Между русскими и поляками на территории царства Польского никакой культурной или политической борьбы быть не может: русский элемент в царстве Польском представлен только чиновничеством и войсками»[452]. Не снималась проблема интеграции польских земель в империю и хозяйственными (не слишком сильными) связями: Польша «стояла в ряду окраин, которые были лишь внешне и частично инкорпорированы в имперский финансово-экономический строй»[453].

Во-вторых, в Западном крае польское присутствие было тоже весьма внушительным. Накануне мятежа 1863 г. только в Юго-Западном крае (то есть на Правобережной Украине) число чиновников-поляков превышало полторы тысячи человек: «Даже начальниками канцелярий губернаторов, в том числе и после 1863 г., часто служили поляки, порой делавшие своим подчиненным выговоры за незнание польского языка, на котором большинство чиновников и общалось между собой»[454]. В Виленской и Гродненской губерниях среди старших чиновников православные (в том числе бывшие униаты) составляли менее шестой части, а в «низшем слое» и того меньше[455]. После масштабной деполонизации управленческого аппарата ЗК в 1860-х гг. к началу 1880-х в большинстве присутственных мест той же Виленской губернии поляки тем не менее составляли около трети чиновников[456].

Но еще важнее то, что практически вся социальная верхушка ЗК – шляхта – была либо польской, либо полонизированной. Несмотря на количественную ничтожность (максимум – 5 %), она являлась главным землевладельцем и культуртрегером этих мест, а украинцы и белорусы (которые воспринимались русскими как ветви единой Большой русской нации) – бесправными и безземельными «хлопами» (причем православными крепостными владели не только светские магнаты, но и католическая церковь)[457].

По наблюдениям некоторых современников, польское влияние распространялось из 3К на соседние русские губернии (например, на Смоленскую)[458].

В начале 1860-х гг. католики составляли в Северо-Западном крае (Белоруссия и Литва) 94 %, а в Юго-Западном – 90 % всех землевладельцев[459]. После нескольких десятилетий целенаправленной правительственной политики по борьбе с польским землевладением ситуация существенно изменилась, но говорить о полной победе не приходилось. К началу 1880-х гг., по завышенным официальным данным, русские поместья относились к польским в ЮЗК как 2:3, а в СЗК как 1:3. Соотношение русских и польских землевладельцев в СЗК составляло 4:25. На Правобережной Украине лишь к 1896 г. совокупная площадь русских имений превысила 50-процентную отметку, и то не во всех губерниях. На рубеже веков рост их количества остановился, а после 1905 г., когда были отменены запреты на покупку земель поляками, снова стало наблюдаться увеличение удельного веса польского землевладения. В СЗК польские имения были многочисленнее, а отпор правительственному курсу сильнее[460]. Автор фундаментального исследования о шляхте ЮЗК французский историк-славист Д. Бовуа подводит неутешительные итоги деполонизации Правобережной Украины: «…российской власти не удалось, несмотря на все русификаторские усилия, элиминировать поляков из этого региона. <…> крупные польские землевладельцы сохранили не только свое высокое положение, влияние на народ, но и задавали тон экономическому развитию Юго-Западного края»[461].

Характерна зарисовка в мемуарах В.В. Шульгина о выборах в Государственную думу на Волыни: «…в городе Остроге созвали некое собрание. Польские помещики явились породистые, изящно одетые, уверенные в себе. Русские перед ними показались мне какими-то мерюхрюдками. Они робко жались к стенам, жался и я, должно быть». На следующем этапе выборов, в Житомире польские делегаты символично поселились в «более шикарной» гостинице, а русские – в «более скромной»[462]. И это в 1906 г., «после сорокалетнего невыносимого гнета», как выразился один из польских делегатов! Легко представить, как вели себя ясновельможные паны до 1830 г. …

В системе образования ЗК, созданной при прямом покровительстве Александра I и долгое время курировавшейся А. Чарторыйским, до начала 1830-х гг., а отчасти и до начала 1860-х безраздельно доминировали польский язык и польская культура, оказывавшие «полонизирующее воздействие на местных восточных славян и литовцев»[463]. Виленский университет был «неинтегрированным в общероссийский образовательный процесс вплоть до своего закрытия в 1832 г.» и «в полном смысле этого слова польским», все предметы там преподавались на польском языке, а русский относился к предметам второстепенным. Ничего не изменилось даже после войны 1812 г., когда ученая корпорация университета «приветствовала вступление наполеоновских войск в Вильно, некоторые преподаватели служили в оккупационных учреждениях, а студенты вступали добровольцами в сражавшуюся на стороне французов местную “гвардию”». Позднее под университетской крышей свивали гнездо польские молодежные общества. В Виленском университете преподавал Иоахим Лелевель, учились Адам Мицкевич и Юлиуш Словацкий. Сменивший Чарторыйского на месте попечителя Виленского учебного округа Н.Н. Новосильцев после ревизии университета пришел к выводу, что вся система образования последнего имела целью внушать юношеству «надежду на восстановление прежней Польши»[464]. В Кременце с 1803 по 1831 г. действовала великолепная польская гимназия, призванная «воспитать истинную шляхетскую элиту», с явным прицелом на будущий университет. В то же время единственную русскую гимназию в Киеве удалось открыть только в 1811 г., с огромным трудом преодолев сопротивление школьного инспектора ЮЗК графа Тадеуша Чацкого[465]. В 1830-х и особенно в 1860-х гг. «полонизм» в учебных заведениях ЗК был ликвидирован. Однако эффективной русификаторской системы образования взамен создать не получилось: «…11 % государственного участия в расходах на начальную школу означало приговор любому ассимиляторскому проекту»[466].

Столь малая эффективность русификаторской (как в социально-политическом, так и в культурном аспектах) политики самодержавия в ЦП и ЗК выводит нас на третий (и самый важный) уровень проблемы. Нерешенность польского вопроса (во всяком случае, в ЗК) есть прямое следствие природы Российской империи, которая «не была национальным государством русских, а представляла собой самодержавно-династическую сословную многонациональную империю»[467]. Польская аристократия была одной из неотъемлемых составляющих этого сложного социума, и в количественном, и в качественном отношении. В конце 1850-х гг. польское шляхетство составляло более половины всего потомственного российского дворянства[468].

Даже в 1897 г., во время переписи населения, после десятилетий планомерной правительственной политики деклассирования безземельных шляхтичей, польский язык назвали родным около трети потомственных дворян империи[469]. Поляки играли заметную роль не только в администрации западных окраин, но и в высшей бюрократии: в 1850-х гг. их доля «среди чиновников центрального аппарата достигала 6 %, причем больше всего их было в ведомствах, требующих специальной компетентности или технических знаний, – министерствах финансов и государственных имуществ, Управлении путей сообщения, <…> Военном министерстве»[470]. Многие русские аристократы (а иногда и особы царствующего дома) были связаны с польской шляхтой семейными или романтическими узами.

Если реальная русификация ЦП, означавшая устранение всей его элиты, попросту была невозможна в рамках тех средств, которые были дозволены эпохой («для этого была бы нужна политика Тамерланова»)[471], то выдавливание польского элемента из ЗК нельзя назвать задачей в принципе невыполнимой: «Западный край можно и должно обрусить вполне и в самое непродолжительное время…»[472] Однако в рамках сословной империи она оказалась невероятно сложной. Борьба с поляками, по сути, равнялась борьбе с дворянской корпорацией ЗК, а следовательно, подразумевала опору на местное крестьянство и радикальную демократизацию социально-политических практик, что объективно подрывало сам фундамент империи. Поэтому русификаторский пыл бюрократов-националистов, вроде братьев Н.А. и Д.А. Милютиных, постоянно сталкивался с компромиссной линией в отношении польской аристократии, которую проводил, например, П.А. Валуев (резко возражавший против националистической «страсти к оплебеянию России»[473] «тех русофилов, которые хотят под предлогом обрусения посадить мужика в барские хоромы, в виде представителя русской народности»[474]) и которая была гораздо ближе сознанию большинства российских самодержцев (характерно, что Александр II в начале царствования мог именовать ЗК «злосчастными польскими (!) губерниями»)[475]. Д. Милютин сетовал, что до 1863 г. «правительство наше не только не принимало мер для противодействия польской работы в Западном крае, но даже помогало ей в некоторых отношениях, вследствие ложной системы покровительства польской аристократии, составляющей будто бы консервативный элемент в крае, опору самодержавия! Система эта заставляла местные власти оказывать польским помещикам поддержку против крестьян и часто принимать очень крутые меры в случаях вопиющей несправедливости и притеснений со стороны первых. Чрез это угнетенное, забитое крестьянское население, разумеется, отдавалось вполне в руки польских панов и дворовой их челяди»[476].

Опираясь при подавлении польских восстаний на настроенное резко антипольски/антипански украинское и белорусское крестьянство, правительство и местная бюрократия в то же время опасались, как бы низовая полонофобия/панофобия не вышла из берегов, и в ЗК не случилась бы «жакерия» или не повторилась, не дай бог, гораздо более близкая во времени и пространстве «галицийская резня». Поэтому поощрение патриотического рвения крестьян довольно быстро сменялось присылкой карательных отрядов для подавления народных бунтов против тех самых панов-мятежников, бороться с которыми совсем недавно призывали правительственные агенты[477]. То же касается старообрядцев СЗК, столь хорошо себя зарекомендовавших в 1863 г.: с начала 1870-х гг. «правительство уже не брало под защиту арендаторов-старообрядцев в их тяжбах с землевладельцами»[478].

Мемуары М.Н. Муравьева, жестко и продуманно проводившего политику «русского дела» в СЗК, переполнены жалобами на интриги «польской партии» при дворе и на непонимание «большинством высших лиц» национально-исторического смысла русско-польского соперничества: «Они не знали ни истории края, ни настоящего его положения, <…> они не могли понять мысли об окончательном слитии того края с Россией, они считали его польским, ставя ни во что все русское, господствующее там числом население»; предшественники Муравьева, с его точки зрения, управляли СЗК, «не усматривая в нем никаких русских начал, ибо в виду их были только дворянство и римско-католическое духовенство»[479].

Самодержавие, напуганное размахом мятежа 1863 г., воспользовалось политикой «русского дела» в качестве «радикального лекарства», но после того, как ситуация стабилизировалась, уже «с конца 60-х гг. задача сохранения социальной иерархии старого порядка получает в политике властей решительное преобладание над попытками опереться на низшие слои против более или менее непокорных элит империи» и «давление на крупных польских землевладельцев в Западном крае было смягчено»; главный идеолог «русского дела» Катков под давлением властей «с 1871 по 1882 г. <…> вынужденно вообще перестал касаться национального вопроса»[480]. Боязнь «оплебеяния» империи сохранилась и в начале XX в., что видно по реакции аристократического большинства Государственного совета на инициативу П.А. Столыпина о создании русских национальных курий в земствах ЗК[481].

Славянофильствующий генерал А.А. Киреев, близкий ко двору, печально заметил в своем дневнике, что в 1910 г. он повторяет Николаю II ровно те же самые рецепты деполонизации ЗК, которые он предлагал полвека назад его деду[482].

Следует также заметить, что неким внутренним важным ограничителем русификаторских мер против поляков было восприятие их как европейского народа, по культуре своей стоящего ближе к Европе, чем сами русские, что при европоцентристской ориентации верхов порождало неуверенность в эффективности (да и нужности) подобных практик. Даже в начале XX в. генерал П.Г. Курлов, говоря о «тщетности всех попыток» ассимилировать Польшу, в качестве главной причины называл следующую: «Нельзя подчинить себе народности с высшей культурой, при условии, что государство, желающее этого подчинения, стоит на низшей»[483].

Все вышеперечисленное делало политику самодержавия в отношении Польши и поляков крайне непоследовательной: «Правительственная политика в области российско-польского урегулирования полна парадоксов. Локализация в своеобразной “черте оседлости” или рассеяние поляков. Насильственное привлечение на государственную службу или жесткое ограничение приема на нее. “Затирание” невидимой, но все еще небезопасной, границы 1772 г. и меры против ее перемещения под давлением “польской экспансии”. Разработка детального антипольского свода ограничений и неумение добиться его целенаправленного применения, в частности из-за конкуренции национального и конфессионального признаков в процедуре “обнаружения” поляков. Поощрение русской колонизации и боязнь за политическую лояльность переселенцев и их стойкость к ассимиляции. Использование для решения проблем окраин социальных носителей (чиновники, семинаристы, раскольники) острейших внутрироссийских проблем. Столкновение мотивов сближения и отчуждения в законодательстве о “разноверных” браках. Наделение значительными привилегиями православной церкви как опоры режима и бедственное положение духовного сословия»[484].

Правительство понимало, что репрессии не могут дать какого-либо долговременного положительного эффекта, но, как только оно шло на уступки, поляки, руководствовавшиеся, в отличие от Петербурга, не сословно-династической, а националистической логикой (если точнее, то, как минимум, до 1863 г. – сословно-националистической, понимая под нацией шляхту и отчасти горожан), снова поднимали голову и начинали бороться за независимость. Это был подлинный «бесконечный тупик».

Истоки и образы русской полонофобии

Для русских националистов, стремившихся «национализировать» империю, Польша и поляки являлись настоящим камнем преткновения, цивилизационным вызовом, опасным конкурентом в деле ассимиляции славян ЗК, которых предполагалось включить в состав Большой русской нации, вообще опасным примером альтернативного русскому националистического проекта внутри империи, подрывавшего его гегемонию[485]. Остроты этому спору добавляло то, что он решался не только на газетных листах, но и на кровавых полях сражений. Несколько поколений русских националистов были свидетелями русско-польских «схваток боевых» 1794, 1830–1831, 1863–1864 гг. Поляки представали как союзник врагов России в наполеоновской армии и в отрядах мятежных горцев… Услужливая историческая память подсказывала примеры из XVII (поляки в Кремле) и даже XI в. (Болеслав Храбрый, вместе со Святополком Окаянным захватывающий Киев). А.С. Пушкин задолго до «Клеветников России» отразил это настроение в стихотворном наброске 1824 г. «Графу Олизару», обращенном к польскому аристократу и поэту, получившему принципиальный отказ на свое сватовство к М.Н. Раевской:

Кроме того, поляки были единственным славянским народом, который мог бы оспаривать роль лидера славянского мира у России. Вплеталось в конфликт и православно-католическое противостояние.

Таким образом, поляки определились в глазах русских националистов как подлинный враг, актуальный сегодня и в то же время виртуально существующий в историческом прошлом – «вековечный». По богатству содержания образ врага-поляка далеко превосходил образ «русского немца», он мог претендовать на звание главного внутрироссийского врага русского национализма (и был таковым большую часть XIX в.), если бы в начале XX в. его не затмил образ врага-еврея.

Русско-польское соперничество осложнялось совершенно очевидной неуверенностью русской стороны в своем превосходстве, которой она не испытывала, скажем, в отношении народов Сибири, Кавказа или Средней Азии. В отношении последних русские выступали как европейцы-цивилизаторы, а в лице поляков сталкивались также с европейцами, причем такими, каких Европа в гораздо большей степени считает своими, чем русских, с развитой национальной культурой, в основе своей сложившейся еще в XVI в., которой русским еще трудно противопоставить нечто безусловно бесспорное, ибо их национальная культура находилась (до 1880-х гг.) в процессе становления. Польская позиция выглядела выигрышнее и в сфере образования. По учебному уставу 1862 г. средних учебных заведений по всей империи (не считая Финляндии и Прибалтики) приходилось одно на 715 000 человек, а в ЦП – одно на 132 000 человек[486]. Даже к концу XIX в. русских, умеющих читать, было 29,3 %, а поляков – 41,8 %[487].

Эта неуверенность неоднократно проговаривалась русскими националистами, в том числе и печатно. Скажем, декабрист Д.И. Завалишин в своих «Записках» активно возражал тем, кто «хотел сделать поляков русскими посредством насилия или каких-нибудь уловок»: «…внутренняя сила русского народа так еще слаба, так мало еще развита, что не может даже заставить собственное правительство действовать в национальном духе <…> Сделаемся сами тем, чем хотим сделать других, и только тогда, когда в состоянии будем предлагать большее и лучшее, можем надеяться на успех, всегда несомненный там только, где действует нравственная сила, а не внешнее насилие <…>. Россия <…> усвоила себе племена финские и татарские, единственно влиянием превосходства над ними своей внутренней силы <…>. Но относительно европейцев, что могли бы мы предложить им? Одно только подражание их же внешности, но без сущности, составляющей главное, без которых все внешнее бывает смешно или бессильно. Поэтому-то поляку, который будет прикидываться русским, я никогда не поверю, пока Россия не представит сама такого устройства и обеспечения, которые могут для всякого сделать желательным быть русским»[488]. «Чтобы обрусить – надо быть русским, а русских-то между нами и нет. Поляки более поляки, чем мы русские», – с горечью констатировал И.С. Аксаков[489].

Показателен скандал из-за статьи Н.Н. Страхова «Роковой вопрос», в результате которого в 1863 г. был закрыт вполне националистический журнал братьев М.М. и Ф.М. Достоевских «Время». Страхов, в частности, написал: «Очевидно, наше дело было бы вполне оправдано, если бы мы могли отвечать полякам так: “Вы ошибаетесь в своем высоком значении; вы ослеплены своею польскою цивилизациею, и в этом ослеплении не хотите или не умеете видеть, что с вами борется и соперничает не азиатское варварство, а другая цивилизация, более крепкая и твердая, наша русская цивилизация” (здесь и во всех последующих цитатах курсив авторов. – С. С.). Сказать это легко; но спрашивается, чем мы можем доказать это? Кроме нас, русских, никто не поверит нашим притязаниям, потому что мы не можем их ясно оправдать, не можем выставить никаких очевидных и для всех убедительных признаков, проявлений, результатов, которые заставили бы признать действительность нашей русской цивилизации. Все у нас только в зародыше, в зачатке; все в первичных, неясных формах; все чревато будущим, но неопределенно и хаотично в настоящем. Вместо фактов мы должны оправдываться предположениями, вместо результатов надеждами, вместо того, что есть, тем, что будет или может быть»[490]. Эти слова были встречены бурей возмущения (даже со стороны людей, которых нельзя заподозрить в квасном патриотизме[491]), восприняты как пощечина русскому общественному мнению, несмотря на то что исходили из уст правоверного националиста: Страхов задел больное место.

Стереотипный образ поляков как народа, «стоящего на высшей степени цивилизации сравнительно с Россией», был, по свидетельству Д.А. Милютина, весьма распространен в русском обществе[492]. Современники неоднократно фиксировали проявления русского комплекса неполноценности по отношению к полякам в быту, во всяком случае в ЗК. Даже такой классический ксенофоб, как Ф.Ф. Вигель, в детстве воспринимал поляков в качестве людей «более образованных», чем русские, и потому в русско-польских ссорах, возникавших на дворянских балах в Киеве, «внутренне был <…> за поляков»[493]. Генерал М.А. Домонтович писал о ситуации в Киеве в начале 1860-х гг.: «Совершенно особняком держалось польское общество, намеренно избегая бывать в русских домах, которые, кстати заметить, чисто русской окраски тогда не имели и как бы заискивали тогда перед поляками…» В местном кадетском корпусе «кадеты даже с чисто русскими фамилиями, как, например, Нечаев, Богданов, Смородинов и др., говорили с явным польским акцентом и не прочь были вести речь по-польски, с своим же русским товарищем»[494].

Существовал и еще один русский комплекс по отношению к полякам, который также ослаблял необходимую в борьбе уверенность в себе: ощущение неправоты России, лишившей поляков государственности и насильно удерживавшей их в своем составе. «Мы не можем допустить отторжения русского края, случайно присоединенного к Польше и впоследствии возвращенного России, каким бы путем ни совершилось это возвращение. Но столь же мало имеем мы право держать под своим гнетом чисто польский край и лишать отечества братское нам население. <…> Отнять у людей самое дорогое, что есть на свете, – отечество всегда составляет преступление против высших нравственных требований…» (Б.Н. Чичерин)[495]. Это противоречило исповедуемому русскими националистами «принципу народности», согласно которому всякий народ, достигший известной степени цивилизованности, имеет право на политическую независимость. Такая позиция роняла престиж России в «славянском деле», компрометируя ее образ бескорыстного радетеля за судьбы угнетенных славянских народов. «…Польша ставит Россию в постоянное внутреннее противоречие с самой собой и тем отнимает у нее свободу действия, – сокрушался А.Ф. Гильфердинг. – <…> русский народ, по своему характеру, не есть народ, склонный к угнетению чужих племен, и в славянской России другие, неславянские народности, вошедшие в состав нашего государства, не поставлены в худшее положение, нежели русские, а иногда пользуются лучшим положением. <…> а между тем единственная славянская народность, которую славянская Россия присоединила к своему государству, играет в нем роль жертвы, взывает на всю Европу о своем угнетении, приглашает все неславянские народы освободить ее от русской власти! <…> вместо того, чтобы быть “носителями правды и бескровного суда”, мы видим, что нас считают палачами <…>. Мы порываемся верить, что прямое, священное призвание России есть покровительство славянским народам, заступничество за них перед Европой, содействие их освобождению. И опять мы должны оглянуться на Польшу, или если бы мы хотели забыть про нее, нам укажут на нее наши недруги и напомнят с укоризною: “врачу, исцелися сам”. Мы тяготимся преданиями “священного союза”, мы рвемся на простор иной политической системы, мы видим себе природную точку опоры и надежных союзников в живых силах воскресающих или развивающихся народностей. И опять-таки мы спотыкаемся о Польшу; опять-таки должны сворачивать к старым преданиям “священного союза”, отступаемся от принципа народностей, опасаясь его применения к Польше. Везде, на всех путях, Польша заставляет Россию противоречить самой себе, своему призванию, своим политическим преданиям и надеждам»[496].

[444] Неменский О.Б. Поляки и русские: народ разных веков и разных пространств // Вопросы национализма. 2010. № 3. С. 26.

[445] Погодин М.П. Вечное начало. Русский дух. М., 2011. С. 634.

[446] Гильфердинг А.Ф. Указ. соч. С. 183–184. У Ф.М. Достоевского в «Братьях Карамазовых» пан Врублевский соглашается пить с Митей Карамазовым только «за Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года» (Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 15 томах. Т. 9. Л., 1991. С. 474).

[447] Горизонтов Л.Е. Парадоксы имперской политики: Поляки в России и русские в Польше (XIX – начало XX в.). М., 1999. С. 158–159.

[448] Западные окраины Российской империи. М., 2007. С. 193.

[449] Фадеев Р.А. Кавказская война. М., 2003. С. 404.

[450] Дусинский И.И. Геополитика России. М., 2003. С. 101.

[451] Каппелер Андреас. Россия – многонациональная империя. Возникновение. История. Распад. М., 1997. С. 214.

[452] Струве П.Б. Patriotica: Политика, культура, религия, социализм. М., 1997. С. 58.

[453] Западные окраины… С. 401.

[454] Миллер А.И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вт. пол. XIX в.). СПб., 2000. С. 143–144.

[455] Горизонтов Л.Е. Указ. соч. С. 161–162.

[456] Западные окраины… С. 266.

[457] А.Ф. Гильфердинг возмущался: «…где видела история пример, чтобы народность, господствующая в государстве, народность, его создавшая, была в одной части этого государства подавлена другой, покоренной народностью? Чтобы народность, завоеванная и потому играющая в официальной жизни государства и перед лицом других стран роль жертвы, на самом деле попирала народность господствующего в государстве племени? Такого диковинного явления не сыскать в летописях древнего и нового мира, его дано было осуществить России, которая в течение трех поколений могла сносить, чтобы под ее властью, в пространных областях ее державы, русская народность была подавляема, преследуема и даже уничтожаема меньшинством иноземцев. И это она допускала в тех самых странах, где началось гражданское развитие русского народа, где так долго сосредотачивалась его государственная жизнь и его просвещение!» (Гильфердит А.Ф. Указ. соч. С. 200).

[458] См.: Горизонтов Л.Е. Указ. соч. С. 61, 64.

[459] Западные окраины… С. 292.

[460] Горизонтов Л.Е. Указ. соч. С. 147.

[461] Бовуа Д. Гордиев узел Российской империи: Власть, шляхта и народ на Правобережной Украине (1793–1914). М., 2011. С. 928, 939.

[462] Шульгин В.В. Последний очевидец. М., 2002. С. 33, 52.

[463] Миллер А.И. Империя Романовых и национализм. М., 2006. С. 66.

[464] Петров Ф.А. Формирование системы университетского образования в России. Т. 1. М., 2002. С. 240–241.

[465] Бовуа Д. Указ. соч. С. 254–258.

[466] Миллер А.И. «Украинский вопрос»… С. 151.

[467] Каппелер Андреас. Указ. соч. С. 177. См. также: Соловей Т.Д., Соловей БД. Несостоявшаяся революция: Исторические смыслы русского национализма. М., 2009. С. 36–49; Сергеев Сергей. Пришествие нации. М., 2010. С. 174–188.

[468] Пайпс Ричард. Россия при старом режиме. М., 1993. С. 233; Западные окраины… С. 104.

[469] Корелин А.П. Дворянство в пореформенной России. 1861–1904. Состав, численность, корпоративная организация. М., 1979. С. 49.

[470] Западные окраины… С. 106.

[471] Катков М.Н. Собрание передовых статей Московских ведомостей. 1864 г. М., 1887. С. 646.

[472] Фадеев Р.А. Указ. соч. С. 404. Но показательно, что В.П. Платонову, фактическому министру-статс-секретарю в 1860-х гг., даже сосредоточение всех поляков в пределах ЦП, предусматривающее массовое переселение поляков из ЗК, казалось «мерою беспримерною в истории просвещенных народов» (см.: Горизонтов Л.Е. Указ. соч. С. 56).

[473] Миллер А.И. «Украинский вопрос»… С. 146.

[474] Мещерский В.П. Воспоминания. М., 2001. С. 174. Колоритный эпизод, ярко иллюстрирующий позицию Валуева. В.П. Мещерский в 1864 г., находясь в ЮЗК с официальным поручением самого шефа МВД, оказался свидетелем того, как на одной из почтовых станций «два польских пана самым бесцеремонным образом на дворе станции ругали по-польски станционного смотрителя при ямщике. Между тем по всему краю было объявлено предписание генерал-губернатора в публичных местах по-польски не говорить». Мещерский сделал полякам замечание, каково же было его изумление, когда по возвращении в Петербург на аудиенции у Валуева «оказалось, первое, о чем он заговорил, был этот эпизод с двумя поляками на станции. Два этих нахала оказались какими-то ясновельможными панами, которые не только признавали себя вправе ругать русского чиновника и нарушать распоряжение генерал-губернатора, но вломились в амбицию на меня, что я смел им сделать замечание, и пожаловались Валуеву. Валуев, к изумлению моему, принял их сторону и высказал при этом, что он находит распоряжение генерал-губернатора относительно польского языка варварством и насилием. Как бы мелок ни был этот эпизод, но он весьма характерно и живописно иллюстрирует тогдашние политические нравы: министр внутренних дел называет варварством распоряжение генерал-губернатора в двух краях, и культ польского пана доводит до признания за ним права, на другой год после мятежа, на польском языке ругать русского станционного смотрителя» (Там же. С. 177–178).

[475] Западные окраины… С. 132.

[476] Милютин Д.А. Воспоминания. 1860–1862. М., 1999. С. 332–333.

[477] См. примеры: Бовуа Д. Указ. соч. С. 309–312, 338–339. К.П. Победоносцев в сентябре 1864 г. с гневом писал А.Ф. Тютчевой о том, «как русское правительство в Киеве засекает русских крестьян за неисправность перед польскими панами, и крестьяне, собирая окровавленные обрывки розог, кладут их к образам в передний угол» (цит. по: Полунов А.Ю. К.П. Победоносцев в общественно-политической и духовной жизни России. М., 2010. С. 73).

[478] Западные окраины… С. 245.

[479] «Готов собой жертвовать…» Записки графа Михаила Николаевича Муравьева об управлении Северо-Западным краем и об усмирении в нем мятежа. 1863–1866. М., 2008. С. 169–170, 145. Муравьеву вторит Д. Милютин: «Ополячиванию Западного края способствовали чрезмерная доверчивость и близорукость начальства местного и центрального. Правительство привыкло само считать этот край польским» (Милютин Д.А. Указ. соч. С. 53). О политике «русского дела» в ЗК см.: Комзолова А.А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху Великих реформ. М., 2005.

[480] Миллер А.И. «Украинский вопрос»… С. 148.

[481] П.Б. Струве критиковал идею национальных курий, наоборот, с последовательно демократических позиций, акцентируя противоречие между столыпинским национализмом и сословным характером империи: «Для демократической России поляки не страшны ни в малейшей степени, но Россия, в которой властвует земельное дворянство и бюрократия, должна защищаться от поляков искусственными мероприятиями, загородками “национальных курий”. Официальный национализм вынужден прибегать к этим методам в стране, где существует несомненное русское большинство, потому что дворянская и бюрократическая Россия не может прикоснуться к земле и черпать силы из русской крестьянской демократии» (Струве П.Б. Указ. соч. С. 168).

[482] Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ). Ф. 126. К. 1. Л. 222.

[483] Цит. по: Горизонтов Л.Е. «Польская цивилизованность» и «русское варварство»: основания для стереотипов и автостереотипов // Миф Европы в литературе и культуре Польши и России. М., 2004. С. 69. Там же приводится сходное по смыслу высказывание другого видного русского чиновника той эпохи С.Е. Крыжановского.

[484] Горизонтов Л.Е. Парадоксы имперской политики… С. 218–219.

[485] В частности, польский след был явным в идеологии «украинства», грозившей расколом Большой русской нации. См. подробнее: Неменский О.Б. «Чтобы быть Руси без Руси». Украинство как национальный проект // Вопросы национализма. 2011. № 5. С. 94–100.

[486] Катков М.Н. Собрание передовых статей «Московских ведомостей». 1864. С. 731–732.

[487] Каппелер Андреас. Указ. соч. С. 229.

[488] Завалишин Д.И. Воспоминания. М., 2003. С. 191–192.

[489] Аксаков И.С. Отчего так нелегко живется в России? М., 2002. С. 189.

[490] Страхов Н.Н. Борьба с Западом. М., 2010. С. 45.

[491] А.В. Никитенко назвал «Роковой вопрос» статьей «самого непозволительного свойства»: «Статья эта не только противна национальному нашему чувству, но и состоит из лжей» (Никитенко А.В. Дневник. Т. 2. М., 1955. С. 335); В.Ф. Одоевский вообще решил, что автор статьи (подписанной псевдонимом) – поляк, ибо она пропагандирует «понятия польские» (см.: Горизонтов Л.Е. «Польская цивилизованность» и «русское варварство»… С. 65).

[492] Милютин Д.А. Указ. соч. С. 322. Коллега Милютина, шеф МВД П.А. Валуев, по свидетельству В.П. Мещерского, обосновывал свою снисходительность к полякам именно уровнем их цивилизованности: «Избытком цивилизации мы хвастаться не можем, а потому, мне кажется, что везде, где она есть, ее надо уважать» (Мещерский В.П. Указ, соч. С. 174).

[493] Вигель Ф.Ф. Записки. Кн. 1. М., 2003. С. 189–190.

[494] Цит. по: Бовуа Д. Указ. соч. С. 571. А.И. Деникин упоминает схожую ситуацию, вспоминая о времени учебы (1880-е гг.) во Блоцком реальном училище (Варшавская губерния). Для десятилетнего мальчика (кстати, мать у него была полькой) стало неким вопросом принципа говорить с соучениками-поляками по-польски, а с русскими – только по-русски. Многие его русские товарищи «действительно ополячились», и он «не раз подтрунивал над ними, поругивал их, а иногда в серьезных случаях и поколачивал» (Деникин А.И. Путь русского офицера. М., 1990. С. 14–15).

[495] Чичерин Б.Н. Воспоминания. [Т. 2.] М., 2010. С. 89, 69.

[496] Гильфердинг А.Ф. Указ. соч. С. 194–195. В близком славянофилу Гильфердингу духе высказывался и западник Б.Н. Чичерин: «…когда в Европе поднимется славянский вопрос <…> судьба поляков ляжет веским элементом в его решении. Тогда Россия увидит, какую фальшивую роль она играет, выступая освободителем одних братьев и угнетая других» (Чичерин Б.Н. Указ. соч. С. 89).