Русская нация. Национализм и его враги: читать начало книги онлайн

Во-первых, декабристы настаивали на том, что русская история – это история народа. Никита Муравьев так и начинает свою критическую статью о карамзинской «Истории», в пику ее «посылу» («история народа принадлежит царю»): «История принадлежит народам»[199]. Движущая сила истории – «дух народный, без которого не совершается коренных переворотов»[200]. Во-вторых, русская история – это история свободного народа, который в начале своего бытия управлялся демократически: «Древние республики Новгород, Псков и Вятка наслаждались политическою и гражданскою свободою <…> и в других областях России народ стоял за права свои, когда им угрожала власть <…> общинные муниципальные учреждения и вольности были в древней России во всей силе, когда еще Западная Европа оставалась под гнетом феодализма»[201]. Затем эта свобода была «похищена» московскими князьями, «обманом» присвоившими «себе власть беспредельную, подражая ханам татарским и султану турецкому <…> Народ, сносивший терпеливо иго Батыя <…> сносил таким же образом и власть князей московских, подражавших во всем сим тиранам» (Н. Муравьев)[202]. Императорский период также оценивался весьма критично, за исключением деятельности Петра I, Екатерины II и «дней Александровых прекрасного начала». Впрочем, у некоторых декабристов и Петру предъявляется суровый счет[203]. История послемонгольской России – история борьбы народа за возвращение «похищенной свободы», включающая в себя и земские соборы Московской Руси, и «кондиции» «верховников», и конституционные проекты Н.И. Панина и П.А. Палена, и, наконец, тайное общество (наиболее подробно эта схема изложена в примечаниях к «Разбору донесения Тайной следственной комиссии…» Лунина и «Обозрении проявлений политической жизни в России» М. Фонвизина, написанных уже в ссылке, но, так или иначе, разделялась практически всеми декабристами и сформировалась уже к началу 1820-х гг.). «Думы» Рылеева пропагандировали декабристскую историческую концепцию в поэтической форме. По точному замечанию В.Г. Базанова, поэт стремился «выдать идеалы, за которые декабристы боролись за идеалы общенародные, завещанные предками»[204]. Даже вроде бы монархический «Иван Сусанин» несет в себе национал-демократический заряд: герой жертвует собой за «русское племя» и за выборного царя[205].

Таким образом, декабризм претендовал быть не просто «почвенным», но истинно «почвенным» явлением русской жизни. Борьба за политическую свободу и демократию превращалась из подражания иноземцам в «возращение к корням»[206]. С.И. Муравьев-Апостол в своем «Православном катехизисе» призывает «христолюбивое воинство российское» не установить, а именно «восстановить правление народное в России»[207]. Н. Муравьев единственный способ «добывать свободы» видит в том, чтобы «утвердить постоянные правила или законы, как бывало в старину на Руси»[208]. Народно-вечевое прошлое Руси, по его мнению, опровергает «ни на чем не обоснованное мнение, что русский народ неспособен, подобно другим, сам распоряжаться своими делами»[209]. Рылеев полагал, что «Россия и по древним воспоминаниям и по настоящей степени просвещения готова принять свободный образ правления»[210]. «История великого Новгорода» «утверждала в республиканском образе мыслей» Пестеля[211]. Естественно, что «преклонение перед вечевым Новгородом стало почти общим культом тайного общества. Даже Батеньков, который не был республиканцем, заезжая в Новгород по делам, вспоминал о Марфе Посаднице и Вадимовом месте»[212]. Уже престарелый М. Муравьев-Апостол в письме 1860 г. по ходу самых что ни на есть злободневных рассуждений ссылается на опыт вечевой республики: «Бюрократическая регламентация доказала на опыте, что она никуда не годится. Пусть народу будет предоставлено хлопотать самому о своих делах <….> Изречение старинное: Великий Новгород Государь Наш, доказывает, что нашему народу не чужда мысль о народоуправстве»[213].

«Восстановление свободы» поэтому мыслилось в национальных русских формах. По «Конституции» Н. Муравьева, «гражданские чины, заимствованные у немцев и ничем не отличающиеся между собою, уничтожаются сходственно с древними постановлениями народа русского»[214]. Зато появляются должности тысяцкого (глава уездной исполнительной власти), волостного старейшины, державного дьяка. Области, на которые делится государство, получают название «держав», законодательное собрание именуется народным вечем[215] (а его верхняя палата – верховной думой), вместо министерств учреждаются «приказы» и т. д. В первой редакции «Конституции» столицу предполагалось перенести в Нижний Новгород, переименованный в Славянск (в третьей редакции столица – Москва). В пестелевской «Русской правде» практически то же самое: столица переносится в Нижний Новгород[216] (переименованный во Владимир, Владимир же становится Клязмином), законодательная власть осуществляется народным вечем, исполнительная – державной думой, Петербург переименовывается в Петроград[217].

Некоторые декабристы придавали серьезное значение «восстановлению» национального быта или, как сказал бы К.Н. Леонтьев, национальной «эстетики жизни». М. Дмитриев-Мамонов публично расхаживал в красной рубахе, полукафтане, шароварах, носил бороду[218]. В. Кюхельбекер мечтал, но не решался носить «русский костюм», ограничившись тем, что облачил в кафтан своего слугу[219]. Рылеев хотел явиться на Сенатскую площадь в «русском платье». Можно вспомнить и о его «русских завтраках» с водкой и квашеной капустой, по поводу которых Н. Бестужев вспоминал «всегдашнюю наклонность» поэта – «налагать печать русизма на свою жизнь»[220]. Замечательно признание А. Бестужева на следствии, что «в преобразовании России <…> нас более всего прельщало русское платье и русское название чинов»[221].

Еще один важнейший элемент «национального возрождения» – историософия, миф о мировой миссии России не был разработан декабристами даже зачаточно. Отдельные высказывания на эту тему говорят только о том, что в миссию эту они свято верили и считали ее великой: «Если провидение составило такую империю, как Россия, то, конечно, с высокой целью» (Штейнгейль)[222]. Большинство их связывало ее со славянской идеей: «Я все надеюсь, что не с гнилого Запада явится заря, а с Востока, то есть от соединения славянских племен. Это будет прочнее всех вспышек и потом реакций, отдаляющих жестоко само дело. У меня это idee fixe, и я все подвожу к этому подготовлению» (И. Пущин)[223]. Поджио, также склонный к панславизму, замахивался на большее – «тылом стать к Европе, грудью к Азии и образовать наконец из России первенствующую шестую часть света»[224]. В. Кюхельбекер признавался, что чуть ли не самой главной причиной его вступления в Тайное общество стала боязнь за то, что русский народ не осуществит своего великого призвания: «взирая на блистательные качества, которыми Бог одарил народ русский, – народ первый в свете по славе и могуществу своему, по своему звучному, богатому, мощному языку, коему в Европе нет подобного, наконец, по радушию, мягкосердечию, остроумию и непамятозлобию, ему пред всеми свойственными, я душою скорбел, что все это подавляется, вянет и, быть может, опадет, не принесши никакого плода в нравственном мире»[225].

Декабризм в истории русского национализма

На риторический вопрос М.Н. Покровского, многие ли декабристы были чужды русскому национализму, можно достаточно определенно ответить: очень и очень немногие. Наверное, барона А.Е. Розена, выступавшего в защиту привилегий балтийских немцев, трудно причислить к русским националистам; скорее всего (хотя это и требует специального рассмотрения), патриотизм поляка А.О. Корниловича носил традиционно-имперский характер. Отступает от канонов декабристского национализма Н. Тургенев в поздней книге «Россия и русские» (притом что в 1820-х гг. он эти каноны принимал, да и в «России…» националистический концепт все-таки присутствует). Весьма своеобразен и нетипичен национализм Завалишина и Поджио (но это все-таки именно национализм). Остальные же декабристы, оставившие после себя литературное или эпистолярное наследие, доступное автору этой работы, не могут быть иначе квалифицированны, как классические европейские националисты. И что еще более важно, главные идейно-политические документы декабризма – «Конституция» Н. Муравьева и (в еще большей мере) «Русская правда» Пестеля – это программы построения национального государства.

Национализм декабристов был либерально-демократическим, выдвигающим в качестве обязательного условия русского нациостроительства кардинальные реформы социального и политического строя Российской империи: прежде всего, отмену крепостного права и ограничение (конституционное или «нравственное») или ликвидацию самодержавия. Среди членов Тайного общества существовали серьезные разногласия, там можно найти и радикальных республиканцев и консервативных монархистов, но, во всяком случае, на этих пунктах (в разных интерпретациях) сходились все.

Важно отметить, что декабристский национализм был отнюдь не маргинальным явлением в среде элиты русского дворянства. А. Бестужев с полным основанием говорил на следствии: «едва ли не треть русского дворянства мыслила подобно нам, хотя была нас осторожнее»[226]. О декабристских симпатиях Пушкина, Грибоедова, Боратынского хорошо известно, так же как о том, что «первенцы русской свободы» считали «своими» А.П. Ермолова, Н.С. Мордвинова, М.М. Сперанского (их планировалось включить в состав Временного правительства). В.М. Бокова и О.И. Киянская превосходно показали, что Тайному обществу сочувствовал весьма обширный сектор имперского истеблишмента (даже близкие к самому «верху» П.М. Волконский и А.Ф. Орлов), многие из представителей которого (например, П.Д. Киселев) были знакомы с «Русской правдой» и одобряли ее содержание[227]. Вряд ли случайным можно считать членство в Тайном обществе таких успешных в будущем бюрократов, как М.Н. Муравьев и Я.Д. Ростовцев[228], или представителей младших поколений таких фамилий, как Витгенштейны, Коновницыны, Раевские, Чернышевы… Этому не нужно удивляться, декабризм – идеология именно дворянская, напрямую вытекающая из интересов наиболее прогрессивной части «благородного сословия», которое, собственно, и инициировало русский национализм в своих социально-политических интересах[229]. Многочисленных «симпатизантов» декабризма оттолкнула от него вовсе не программа и даже не столько радикальные средства, предложенные для реализации последней (далеко не все члены тайного общества были сторонниками вооруженного восстания), сколько его поражение, оплаченное кровью и репрессиями. Такой массовой «чистки» русское дворянство не знало никогда в «петербургский период» (даже в эпоху бироновщины). Следствием этой психополитической травмы стал поиск дворянской элитой иных путей развития России.

Декабризм, будучи одним из наиболее ярких проявлений русского национализма, «выпал» из его истории по вполне объективным причинам. Его вожди и участники были либо казнены, либо «изъяты из обращения» (Герцен) на тридцать лет. За это время сформировались другие версии националистической идеологии (славянофильство и западничество) вне прямой связи с «людьми 14 декабря», чьи программные документы были просто-напросто недоступны. Поднявший на щит декабристов в 1850-х гг. Герцен «присвоил» их себе как «предшественников» и вписал в качестве родоначальников в историю «русского освободительного движения», интерпретировав идеологию Тайного общества в духе собственных воззрений. Эта трактовка оказалась чрезвычайно влиятельной, тем более что «Русская правда» впервые была издана только в начале XX в.

Между тем вернувшиеся из ссылки декабристы, первоначально Герцена высоко ценившие, вскоре, в 1863 г., оказались с ним по разные стороны баррикад, вместе с Катковым, похвалы которому нередки в их переписке[230]. Некоторые из них (Завалишин, Свистунов) стали литературными сотрудниками катковских изданий. Своих единомышленников «первенцы русской свободы» искали именно среди националистов новой формации. Сочувственные ссылки на М.П. Погодина находим, например, у Штейнгейля и Поджио[231]. С симпатией относились многие декабристы к славянофилам. Волконский 13 января 1857 г. писал И. Пущину из Москвы: «Я здесь довольно часто вижу некоторых славянофилов, странно, что люди умные, благонамеренные – [придают столько значения своему платью (в оригинале фраза по-французски. – С. С.)], но что они люди умные, благонамеренные, дельные, в том нет сомнения – и теплы они к емансипации и горячи к православию, а народность и православие – вот желаемая мною будущность России. При сем прилагаю тебе стихи Хомякова [«По прочтении псалма»] – по-моему, замечательные». В письме от 29 января 1857 г. тому же адресату Волконский снова возвращается к славянофильству, настаивая на том, что в нем «есть много хорошего – полезного»[232]. «Много идей бродят, много я слышу, много славянофильских рукописей ходят по рукам, и много отрадного, патриотического высказывается»; «наш губернатор <…> славянофил по направлению и по образу воззрения. Не знаю, что он успеет сотворить в этом хорошем национальном духе», – с нескрываемым одобрением пишет в том же 1857 г. Оболенский[233], который позднее печатался в газете И.С. Аксакова «День». М. Муравьев-Апостол солидаризовался со славянофилами в оценке первого «философического письма» своего бывшего однополчанина П.Я. Чаадаева: «Человек, который участвовал в походе 1812 г. и который мог это написать, положительно сошел с ума. Понимаю негодование А.С. Хомякова, К.С. Аксакова и всякого искреннего русского»[234]. В 1870-х гг. Матвей Иванович сделался горячим поклонником суворинского «Нового времени» и «Дневника писателя» Достоевского, в последнем он видел прямого наследника декабристов: когда Достоевский «пишет о нашей красавице России, мне кажется, что слышу брата [Сергея] и Павла Ивановича Пестеля <…> “Русская правда” когда-нибудь явится на Божий Свет. Какой славой озарится имя Пестеля!»[235].

Интересно, однако, что, если декабристы видели в позднейших националистах своих продолжателей и единомышленников, то последние не только не признавали связи с ними, но, напротив, старательно от нее открещивались (тот же Достоевский). Люди другого поколения, воспитанные под жестким прессом николаевского режима, они уже не чувствовали государство «своим» и потому не могли совместить в себе, подобно «детям 1812 года», пафос борьбы за политическую свободу с национально-государственным патриотизмом. Славянофилы, Катков и Достоевский отказались от первого, Герцен – от второго. В обоих случаях государство приобрело трансцендентный, а не имманентный характер, только в первом случае оно либо обоготворялось (Катков), либо становилось закрытой в себе сферой, четко отделенной от общества (славянофилы); во втором же – делалось объектом ненависти и сопротивления. Западники же, сохранившие модернистский потенциал декабризма, почти совершенно не восприняли его культурный национализм.

Прославляемые славянофильско-почвенническими националистами 1840–1880-х гг. «рабьи» добродетели «смирения», «самоотречения» и проч., ставшие морально-психологической компенсацией за унижение и бессилие дворянства и интеллигенции в николаевское царствование, никак не сочетались с декабристским этосом самостоятельного, деятельного гражданина, лично отвечающего за ход истории. Кроме того, те же самые обстоятельства николаевского тридцатилетия сформировали у возмужавшего в эту пору поколения культ (квази)теоретических схем, разного рода историософий, которым многие его представители (особенно это заметно у славянофилов) последовательно подчиняли свою практическую деятельность. Декабристы же, практики по преимуществу, теории создавались ими на ходу, ad hoc. Можно видеть в этом «недостаток глубины», а можно, напротив, ценить прямой взгляд на вещи, не замутненный культурными мистификациями.

Так или иначе, но при всех противоречиях со славянофилами и Катковым декабристы выбрали их, как националисты националистов, а не Герцена, в мировоззрении которого националистический концепт тоже присутствовал, но «забивался» абстрактно-гуманитарной риторикой.

В начале XX в., после издания «Русской правды», русские националисты либерального толка из Всероссийского национального союза заинтересовались декабризмом, в их сочинениях (например, у П.И. Ковалевского) появились сочувственные ссылки на Пестеля. Но дальше настали времена, для русского национализма не слишком благоприятные. В СССР начиная с конца 1930-х гг. о национализме декабристов (как прямых предшественников большевиков) писать было не принято. Фрондирующие исследователи хрущевско-брежневских времен, вроде Н. Эйдельмана, и «оппозиционные» «мастера культуры» (Б. Окуджава, В. Мотыль с его фильмом «Звезда пленительного счастья») старательно лепили из них «шестидесятников». «Русская партия» 1860–1880-х гг. полностью отдала декабристов на откуп либералам, предавшись культу славянофилов, Достоевского и Леонтьева.

Так что нет ничего удивительного в том, что только сегодня мы начинаем понимать уникальное место декабристов в истории русского национализма. Во-первых, они в своем мировоззрении органично соединили идею демократии и идею национальной самобытности. Во-вторых, они выступили как действенная, самостоятельная политическая сила во имя реализации своих идеалов. Собственно, таким и должен быть любой нормальный национализм.

Российская государственность и этнические корпорации[236]

Одной из характерных черт российской государственности является то, что она в течение нескольких веков осуществляла важнейшие, стратегические внутриполитические решения, активно опираясь на те или иные нерусские этнические элитные корпорации, которые становились опорой власти, важнейшим ее структурным элементом, в значительной степени оттесняя от управления страной собственно русскую элиту.

Этническая корпорация, безусловно, не включает в себя весь этнос, который она представляет, и далеко не всегда вообще является полномочным представителем последнего. Но несомненно и то, что она формируется именно по этническому принципу и чаще всего претендует на указанное представительство. И используется она российской властью прежде всего из-за своей этнической чуждости основной массе населения России – великороссам. С помощью этнокорпораций власть проводила в жизнь те свои действия, которые заведомо не могли быть популярны среди русского большинства. Опираясь на них, она сохраняет свой авторитарный, неподконтрольный обществу характер. Взамен этнокорпораций получали обширные привилегии.

Когда же сложился этот замечательный тандем?

Эрнст Геллнер в своей знаменитой книге «Нации и национализм» интересно рассуждает о стратегии «оскопления», «мамелюкства», проводимой авторитарной властью для того, чтобы ее непосредственная опора состояла из людей или групп, «которые оказались бы беспомощными без поддержки пользующегося их услугами государства». Одним из наиболее распространенных вариантов «оскопления» является использование в качестве управленцев этнических групп, чуждых «туземному» населению страны.

В Средние века такая практика для европейских монархов была обычным делом. Но с появлением национальных государств она сошла на нет (что не исключает ее реанимации в связи с кризисом nation-state). На Руси, напротив, с XI в. мы ее практически не наблюдаем. Попытка Василия II после возвращения из ордынского плена использовать в качестве «мамелюков» приехавших с ним татар закончилась для великого князя плачевно – потерей зрения и престола.

Следующая «проба пера» состоялась при Иване Грозном. Его опричнина была весьма радикальной попыткой создать структуру власти, абсолютно неподконтрольную обществу, поэтому естественно, что он настаивал на своей полной инородности по отношению к русской среде, подчеркивая свое якобы нерусское – германское – происхождение. Среди опричников мы видим немало как выходцев из Западной Европы, так и восточных инородцев – татар и черкесов. Современники вообще считали, что сама идея опричнины исходила от второй жены царя – черкешенки Марии Темрюковны и ее родственников, которые, кстати, занимали видные посты в опричном корпусе. Характерно, что опричный террор бил исключительно по русской аристократии, почти вовсе не затронув азиатских выходцев. В синодике Ивана, где перечисляются его жертвы для церковного поминовения, из шести тысяч имен – всего пять тюркских.

Восточными инородцами, которым во владение отдавались земли, конфискованные у репрессированных, обильно пополнялась и главная социальная опора Грозного – поместное дворянство. Писцовые книги некоторых уездов свидетельствуют, что в результате такой политики «служилые татары» стали составлять более трети местных помещиков.

Тем не менее в силу ряда причин – полного провала опричной политики, вскоре последовавшей смерти Ивана, а затем и потрясений Смуты – этнокорпорация восточных инородцев в русском дворянстве так и не сложилась. Они, похоже, весьма быстро ассимилировались, ибо на длительное время самодержавие было вынуждено перейти к политике опоры на русское общество, и им не было никакой выгоды сохранять и культивировать свою инородность.

При Алексее Михайловиче власть снова хочет стать неподконтрольной. И когда она начала проводить непопулярную церковную реформу, вызвавшую мощный протест великорусского духовенства и низов, – так называемое старообрядчество, ей снова понадобилась инородная опора, каковой стала группа представителей малоросского духовенства, получивших польско-латинское образование и с презрением относившихся к «непросвещенным варварам-московитам».

Лучший исследователь русского старообрядчества С.А. Зеньковский пишет: «Культурное руководство европеизирующейся Имперской России конца XVII и начала XVIII века почти не имеет в своих рядах великороссов…С начала XVIII в. положение великороссов в церкви ухудшается. Церковная иерархия постепенно переходит в руки малороссов. Великороссы сами, видимо, неохотно идут в церковную администрацию, а государство их не пускает на руководящие роли в церкви, как идеологически ненадежный элемент. Позже, с 1710-х гг. великороссы оказались почти совсем оттеснены от руководства церковью киевскими монахами, захватившими епископские кафедры и Синод в свои руки. Уже в 1722 г. в Синоде 5 малороссов и 4 великоросса, в 1725 г. великороссов в Синоде еще меньше, их всего двое на пятерых киевлян. В 1751 г. Синод уже состоял из 9 епископов-малороссов и только одного великорусского протопопа».

Любопытно, что именно малоросс Феофан Прокопович ввел в широкое употребление слово «россияне». Дело дошло до того, что Елизавета Петровна в 1754 г. была вынуждена издать специальный указ: «чтобы Синод представлял на должности архиереев и архимандритов не одних малороссиян, но и из природных великороссиян». Впрочем, когда великорусское духовенство было окончательно стреножено и приручено, Екатерина II успешно использовала его для разгрома слишком уж много возомнивших о себе малоросских иерархов, посмевших сопротивляться секуляризации церковных земель.

После Петра I в российской элите начинается «немецкое засилье». Немцы исполняли функцию не только «спецов», но и наиболее надежной «опоры трона», поэтому главной помехой их вытеснению с занятых социально-политических позиций была сама императорская власть. Без ее (почти всегда) твердого и неизменного покровительства «русские немцы», составлявшие 2–3 % дворянства империи (против более чем 50 % собственно русских), недолго смогли бы сохранять за собой в среднем до трети высших постов в государственном аппарате, армии, при дворе.

«Русские дворяне служат государству, немецкие – нам», – с замечательной точностью сформулировал суть дела Николай I.

[199] «Их вечен с вольностью союз». С. 278.

[200] Лунин М.С. Указ. соч. С. 64.

[201] Фонвизин М.А. Указ. соч. Т. 2. С. 106.

[202] «Их вечен с вольностью союз». С. 285, 286.

[203] П. Каховский: «Петром I, убившим в отечестве нашем все национальное, убита и слабая свобода наша» (Из писем и показаний… С. 11). Лунин: «Петр не собирал Земской Думы, пренебрегая мнением своего народа и отстраняя его от непосредственного участия в своих делах» (Лунин М.С. Указ. соч. С. 77). Поджио: «Он, как вотчину точно любил Россию, но не терпел, не выносил и, что еще более, не уважал собственно русских <…> Нет, он не творитель, а подражатель и, конечно, могучий; но как подражатель полуобразованный и вместе полновластный, введенные им преобразования отзываются узким, ложным воззрением скороспелого государственного человека <…> его нововведения были и насильственны, и несовременны, и не народны. Не восстают ли теперь так гласно, так ожесточенно против так называемой немецкой интеллигенции, подавляющей русскую вконец? А кто же выдумал немцев, как не тот же Петр? <…> он подчинил не свободную, а раболепную церковь государству, не свободному, а раболепному! Таким образом, русское духовенство утратило навсегда право на приобретение возможности влияния на общество и осталось так же невежественно, как оно было и как сие и требовалось!» (Поджио А.В. Указ. соч. С. 84, 87–88, 90).

[204] Цит. по: О'Мара 27. Указ. соч. С. 189.

[205] См.: Там же. С. 192.

[206] Это, впрочем, не исключало ссылки на «позитивный» западный опыт строительства национальных государств. Например, тот же Н. Муравьев сравнивал тайное общество с «союзом патриотов, которому Англия обязана Великой хартией» (Воспоминания и рассказы… Т. 1. С. 153). Лунин также припоминал Англию: «Русские превзошли англичан, отражая завоевателей от родной земли; и должны сравниться с ними утверждением законов конституционных и народной свободы» (Лунин М.С. Указ. соч. С. 66). С точки зрения декабристов здесь нет противоречия: содержательно политическая свобода и демократия едина для всех европейских народов, но у каждого из них она вырабатывается в своих национальных формах.

[207] Из писем и показаний… С. 88.

[208] «Их вечен с вольностью союз». С. 285.

[209] Цит. по: Волк С.С. Указ. соч. С. 343.

[210] Там же. С. 325.

[211] Там же. С. 329.

[212] Там же. С. 327. Когда Пушкина сослали в Михайловское, сразу два декабриста отправили ему письма похожего содержания. Рылеев: «Ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы – настоящий край вдохновения, и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы». Волконский: «Соседство и воспоминание о великом Новгороде, о вечевом колоколе и об осаде Пскова будет для вас предметом пленительных занятий, а соотечественникам вашим – труд ваш – памятником славы предков и современника» (Там же).

[213] НИОР РГБ Ф. 20. К. 12. Ед. хр. 32. Л. И об. – 12. М. Фонвизин разъясняет смысл этого изречения так: «Часто упоминаемая в летописях поговорка: великий Новгород, государь наш! не есть фикция, а показывает ясно, что источник всякой власти находился тогда в народе» (Фонвизин М.А. Указ. соч. Т. 2. С. 108).

[214] Дружинин Н.М. Указ. соч. С. 324.

[215] Уже в документах Ордена русских рыцарей предполагалось Сенат переименовать в «Народную Вечу» (так!), где председательствовать должны два посадника (Из писем и показаний… С. 150–153).

[216] Аргументация этого переноса разнообразна, «аргумент от истории» в ней тоже отчетливо присутствует: «сей Город в средине России расположен»; «стоя на Волге и Оке он всех прочих удобнее для внутренней торговли и для привоза всяких припасов в столь большом количестве для столицы необходимых»; «Макарьевская ярмарка соединяет Европу с Азиею в сухопутных торговых отношениях»; «освобождение России от ига иноплеменнаго чрез Минина и Пожарского из сего города изошло»; «все воспоминания о древности Нижегородской дышут свободою и прямою Любовью к Отечеству, а не к тиранам Его» (ВД. Т. 7. С. 129).

[217] Уже члены Священной артели, «враги всякой немчизне» (братья А.Н., М.Н. и Н.Н. Муравьевы, И.Г. Бурцов) писали в своих письмах «Петроград», а не «Петербург» (инициатором этого был, похоже, Михаил Муравьев, будущий граф Виленский). Среди них также был популярен «указ» царя Алексея Михайловича об изгнании немцев из России (См.: Из эпистолярного наследства декабристов. Т. 1; Муравьев АН. Указ. соч. С. 73).

[218] См.: Лотман Ю.М. Указ. соч. С. 322.

[219] Довнар-Запольский М.В. Идеалы декабристов. С. 281.

[220] Воспоминания Бестужевых. С. 53.

[221] ВД Т. 1. С. 444. «Во многом прокламируемые декабристами идеалы оставались на уровне романтической мифологизации прошлого. Но в ряде случаев они составили органичную ступень в процессе дальнейшего движения общественной мысли по пути укрепления почвеннических тенденций» (Стенник Ю.В. Указ. соч. С. 262).

[222] Штейнгейль В.И. Указ. соч. С. 343.

[223] Пущин И.И. Указ. соч. Т. 2. С. 61. Панславистскими настроениями пронизана поэзия А. Одоевского, под некоторыми его стихотворениями «охотно подписался бы любой из членов кружка Хомякова» (Котляревский Н.А. Указ. соч. С. 86).

[224] Поджио А.В. Указ. соч. С. 387.

[225] Цит. по: Довнар-Запольский М.В. Идеалы декабристов. С. 280–281.

[226] ВД. Т. 1. С. 430.

[227] «Киселев слушал отрывки из нее с глубоким удовольствием», – свидетельствует М. Муравьев-Апостол (ОПИ ГИМ. Ф. 249. Д. 2. Л. 32).

[228] См. об обоих этих персонажах в декабристском контексте содержательные статьи М.Д. Долбилова и П.В. Ильина (Декабристы: Актуальные проблемы и новые подходы…).

[229] Подробнее об этом см. мою статью «Дворянство как идеолог и могильщик русского нациостроительства» // Вопросы национализма. 2010. № 1. См. также старую, но совершенно замечательную, не утратившую своего научного значения работу А.Н. Шебунина «Из истории дворянских настроений 20-х гг. XIX века // Борьба классов. 1924. № 1–2, в которой показано, что «экономическое положение дворянства и его настроение в 1825–1826 гг. находит поразительное выражение в требованиях и чаяниях декабристов» (с. 73).

[230] Оболенский в 1864 г. за «желание честное и чистое отделить или, лучше сказать, освободить наш русский край от полонизма» готов был простить «множество его грехов» (Декабристы. Материалы для характеристики. С. 106). М. Бестужев в 1869 г., оговариваясь, что «сердце мое не влечет к нему», воздавал Каткову должное: «Я уважаю его литературную деятельность и его заслугу в том, что в своей газете он ратует, хотя иногда и слишком яро, за интересы русские» (Воспоминания Бестужевых. С. 466).

[231] См.: Штейнгейль В.И. Указ. соч. С. 321; Поджио А.В. Указ. соч. С. 313.

[232] Декабристы. Летописи ГЛМ. Кн. 3. С. 111, 114.

[233] Там же. С. 222, 234.

[234] Мемуары декабристов. Южное общество. С. 185.

[235] ОПИ ГИМ. Ф. 249. Д. 2. Л. 32.

[236] Впервые: в 2012 г. на сайте «Русская платформа», ныне не существующем.