Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эта не погибла. И за именем ее не было другого. И была у нее иная задача, но служила она тому же: уничтожить гада, свести его с земли.

Таня как-то неверно истолковала мое затянувшееся молчание.

— Вот ты скажи мне, почему так часто и так несправедливо обвиняют женщину на фронте? — спросила глухо и посмотрела на меня осуждающе и строго. — До чего одиноко и сиротливо ей. Хочешь, расскажу, как мы шли в наступление?

Я слушала ее голос, низковатый и теплый, становившийся временами жестким, деловым и непримиримым, и думала, как много порой берем мы на себя, пытаясь судить о чужой жизни.

Шли мы в наступление. У меня не хватало бинтов, и я ругалась с Ольгой, сандружинницей. Какой-то раненый санинструктор попался и отдал мне свою сумку — представляешь, ему она больше не требовалась, он возвращался оттуда. У него была прострелена рука, а я завидовала ему. Завидовала и артиллерии, остававшейся на местах… У дороги лежал раненый, гимнастерка на животе вздулась, оттуда выпирало желто-красное, и сам он был желтый и все просил: «Братцы, помогите, братцы, помогите!» Никто даже не нагнулся, не утешил. Проходили, зная про себя что-то более ужасное, чем этот раненый. Каждый думал, что, может быть, идет на более страшное. И каждый нес в себе очень большое и важное. Было так, будто каждый жил последний час и жил не для себя.

А раненые все попадались, кто руку нес, кто корчился на ходу, кто был желт, кто сер, кто почти черен. Разминуться трудно — шли по узкому прогалку среди минированных полей, вязкая почва смесилась в грязь, в грязи трупы застряли. Шли по грязи и по трупам, не поднимая голов шли, а в уме у меня все раненый у дороги. И уже когда спускалась в траншею, подумала, что вот так же, может быть, буду лежать я, никто и не взглянет, а если бы попала домой, то как бы волновалась мама. А если бы увидали его в Москве, на постели, как жалели бы все и плакали…

Таня откинула штору на окне и недобро смотрела вдоль двора — лицо ее снова было хмуро и нелюдимо. И вдруг улыбнулось — и словно открылось, распахнулось. Я посмотрела из-за ее плеча — по двору шел Юра, огромный, ловкий и, кажется, — чуть сутуловатый.

Она окинула взглядом мой хлипкий наряд и стала быстро расстегивать пуговки на халате.

— Надень, я другое накину. Вот удивится! Решил, что законсервировал меня в этих четырех стенах: одна и одна, представляешь? С войной подружек растеряла, а если и уеду куда, терпеть не может — весьма строг у меня, не дай бог поднять кому-нибудь на меня очи! — Таня опять засмеялась, видимо, довольная этим обстоятельством, и вся подобралась, подтянулась. И по тому, как посмотрелась мимоходом в зеркало и поправила волосы, я поняла, что очень важно ей, какой найдет ее Юра.

Полночи проворочалась я, думая о Тане. Не раз еще чаевничали мы с нею, и образ ее так отделился от первоначального, что я совсем не помнила его и восстановить не могла.

На фронт она ушла с первого курса авиационного института, попала в отдельный батальон противотанковых ружей, чудом выжила. Как санинструктор всегда находилась в круглых окопчиках стрелков, перевязывала их, вытаскивала, отправляла раненых в медсанбаты, а порой делала что придется.

Мне тогда часто рассказывали удивительные истории танкисты, саперы, разведчики. Один солдат с Кавказа, Савка, отчаянный, сорвиголова, винтовкой образца 1895 года, которую нашел в хате, сбил юнкерс, прямо в мотор попал. Начал юнкерс гореть, начали бомбы рваться. Командир полка говорит: «Что тебе за это?» — «Дайте, — говорит Савка, — пачку папирос, больно махорка надоела». Орден получил, восемьсот рублей денег. Вот помнила — Савкой звали. А для Тани важнее было донести до меня какие-то общие вещи, саму обстановку, атмосферу, что ли. Она сбивала мои представления о войне как о картине кровавого ужаса до странного бытовизма, до кошмарного привычного существования.

Она умела рассказывать, а я слушала и маялась мыслью, что в нагретом солнцем ящике за дымом заграничного тюля пропадает умный, деловой человек, и уговаривала Таню отдать ребенка в ясли, идти учиться и разносила Юру за пассивность и малодушие. Он посмеивался, что его устраивает такая жена, она смотрела снисходительно, будто горожу ересь, по часам кормила Людмилу, наглаживала ей кружевца, вдалбливала одни и те же книжки и рассказывала, каким боевым комбатом был Юра, в его присутствии, а без него — как нужно создать ему условия для учебы, потому что в жизни он этих условий не имел и многое от того потерял. И я в какую-то минуту ощущала, насколько она опытнее и старше меня, и замолкала.

Странно, но я почти не слыхала больше шума у них по вечерам — может, без мамы утряслось все, а может, и прежде я что-то преувеличивала. Как-то Таня сказала только: «Мы вам устроили сегодня, наверное, всенощную? Я, видишь ли, не так воспитываю ребенка, ему из своей академии видно, как я воспитываю». — «Нет, я ничего не слыхала». — «Да? А я боялась». Правда, я ничего не слыхала. А мама ее так и не приезжала.

Утро я, конечно, проспала. Столовая (тоже зеленая! и тем напоминавшая нашу студенческую — или меня швыряет в то время?) оказалась пуста. Впрочем, было воскресенье, и люди разбрелись по своим неделовым делам. Такие-то и у меня нашлись. Я пошла по городу, пересекая по диагонали стиснутые горами улицы, и вышла на Майму, пухло занесенную вчерашним снегом.

Веселые соцветия лыжников были раскиданы по горам. Синие, красные, желтые пятна унизывали белоснежные склоны, ракетами прошивали спуски, фонариками светились в голом чернолесье. Вдоль по реке разгонялись цепочки мальчишек и девчат, отдельные фигурки пестрели на слепящем снегу. Возможно, среди них двигалась и Таня со своими телохранителями.

Вглядываясь, я старалась не сбиться с едва проложенной тропы, не провалиться в снег. Впрочем, он сыпал основательно лишь два последних дня. Черными оскалами зияли разводья, грозясь дикой водой. Конец декабря, а Майма скалилась. И горы не завалены снегом. Одна вон лежит, как древнее чудовище: голова прижата к земле, огромное тело взгорбилось, ноги подтянуты, а голая кожа, морщинистая, задубевшая, едва припорошена — складки выпирают ребрами. Алиментная — та принарядилась, закуталась и парит на зеленых крыльях сосен. Теперь она зовется Комсомольской — молодежь выправляет накладки истории.

Я шла вдоль реки, вдыхала снежный воздух, щурилась от солнца, снега и ярких курток — и вдруг остро ощутила благополучие этой минуты, спокойное, полнокровное дыхание земли. Я искала Таню, уже не очень молодую, но здоровую и веселую, оставшуюся жить, чтобы пользоваться этим благополучием. Она прошла ад. Она двадцать раз могла расстаться с жизнью. Она заслужила, ах как она заслужила!

Кажется, я и сейчас слышу ее голос, она всматривается в события и немножко, самую чуточку, гордится, а может — мне только кажется.

Еще до наступления стояли мы в деревне, и был у нас котенок и полутакса Мишка. Лежу я как-то на кровати, со мною звери, и вдруг дом и земля сотряслись. Я бросилась на пол. Недалеко — в окошко видно — вздымаются черные столбы. Все бегут к щелям. И я кинулась. Смотрю — из дома трусит котенок, схватила его — и в щель.

Бомбил немец с тех пор по два раза на день — к завтраку и к ужину. А Мишку так и возили за собой.

Пришли в одну деревню — никого, единственный дом, остальные дымятся. Полный подпол картошки, веревки с луком развешены по стенам, пять кур на насесте. А из-под сена вышла курица и с нею штук двадцать крохотных желтеньких и черненьких цыплят. Сердце разрывалось от жалости: кто же кормить их будет? Ведь осень, хозяев нет…

Била артиллерия, шлепались мины — сразу воронки кругом. Мы выбежали, оглушенные, из траншеи и залегли под корнем вывороченной ели. И только Юра встал во весь рост, пораженный тишиной. Ему кричали, чтобы спрятался, а он стоял и даже голову не пригнул — оглох он.

Я думала, что бомба у меня на спине разорвалась, потеряла сознание. А меня только землей прикрыло. Когда лежала в госпитале во Владимире, почему-то особенно поражали девчонки, раненные в грудь. Не в грудную клетку, а именно в грудь. Ужасно. Об этом не думаешь, но ведь это на всю жизнь. И еще — когда осколки в глаза или в лицо.

Когда возвращалась в роту после контузии, Спас-Деменск был взят, и часть находилась за ним. Поехала на Вязьму. Над машиной прошли самолеты, завыли сирены у зенитчиков — а в сторону не свернуть, поля минированы. Страх постепенно вползал в душу — я знала, что беременна…

В Вязьме в комендатуре какой-то майор искал десятую армию — близко находилась от нашей тридцать третьей. Поехали вместе. Легли на дно кузова, накрылись двумя шинелями — какой-то каменный озноб бил обоих, зубов не разжать. Подъезжаем к Спас-Деменску — из траншей понесло смрадом, до тошноты. А в Спас-Деменске вражьи трупы сложены штабелями, прикрыты навозом — их так и сжигали. Из комендатуры отвели меня на квартиру — голодная, лежала я на лавке, накрытая шинелкой, а из разбитого окна так дуло в голову…

После контузии лезть в щель я уже не могла — казалось, тут же накроет. Попросту ложилась наземь и закрывала руками голову. А потом страх дошел до того, что и ноги под себя подбирала — пусть уж сразу прибьет!

Хозвзвод размещался в кустарнике. Там все кустарник и овраги, трясины. Машины стояли в ямах, для нас накопаны щели, а в кусточках кругом трупы лошадей и людей.

Нашла я Егора Васильевича — был у Юры ординарец из Щелкова, немолодой, а веселый и добрый. Повел он меня скорей в свое жилище под машиной, под диффером.

Под машиной перина лежала. Егор Васильевич всегда возил с собой перину, и только останавливались, ее выволакивали — и под машину. Или рыли щель, опускали перину и на ночь устраивались, делая перекрытие, а иной раз просто укрывались плащ-палаткой с головой. Под машиной спали валетом.