Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Степан обегал медленным, уже затяжелевшим, затуманившимся взглядом лица и чувствовал, как любит он их всех, — сердце разрывалось от признательности судьбе, соединившей его с ними, работящими и мудрыми, умеющими и неумеющими жить — просто хорошими людьми. Если и имелись у них слабости, так и ладно, и хорошо, а то вышли бы ровные все, правильные-правильные, как телеграфные столбы. Мураши — и те рознятся. И сидел Степан словно бы на семейном празднике, и не мог бы никого обидеть в этой своей семье.

Как только кончали петь, начинали кричать и громко, вразнобой говорить на разных концах столов.

— Марфа! — гудел Степан. — Вот управимся с крышей, я сразу прихожу к тебе и обшиваю дом, ну их всех, мать их за ногу, никогда не прощу им Колдуна…

— Никогда, да-да-да.

— Был один случай — Сергей не пришел на стройку, а мы с Воронковым пришли, и Валентин Афанасич не записал Сереге прогула. У Сереги тогда начала болеть голова!..

— Да-да-да, болеть начала!..

— Нет, Степушка, родимый, ты как хошь, а слазий ко мне в подпол, — сказала тетка Анна Свиридова, — у меня там, наверное, венец подгнил, где порожек, пол опустился.

— Приду, тетка Анна, непременно приду!

— А мой Серега лучше Воронкова играет! — рубанул рукой Пудов. — Вот напишу жалобу в верхи — и посажу Серегу на машину! Неправда, должны мне дать!

— Не нужна волку жилетка, об сучья изорвет, — прохрипел Боканов.

— Не я буду! — ударил по столу Пудов.

— Ка-ак же, дай сперва ему выжить, — сказала тетка Анна.

— А ты не каркай… раскаркалась! — Пудов вдруг облапил ее поперек, засмеялся: — Вот они, груздочки-то!

Расплывшись еще больше лоснившимся лицом, Анна отвела его локтем, запахивая толстую шерстяную кофту:

— Еще Игнат, упокойник, на груди мои зарился: как гроб делал, дак все норовил обмерить. Эх, говорит, Аннушка, эку тяжесть на себе носишь, и попользоваться некому.

— А я тебе вот что скажу, Степан, — перегнулась через стол Марфа, поглядывая на тот конец, — ты знаешь, я прямая: случись что с тобой, Татьяна твоя долго не загорюет, живо приведет кого на постелю.

— Чего болтаешь! — прикрикнула на нее тетка Анна. — Не слушай ее, Степушка, жена у тебя умная, зря язык чесать не будет — не как наши бабы. А мужиков — кто же мужиков не любит, — добавила она, и голубенькие щелки блеснули линьками на толстом лице.

Татьяна сидела с Юркой, пускала дымок, и рыжий строгонькой ее профилек так и егозил там, так и егозил, и было в том что-то несуразное.

От этой песни у Степана всякий раз что-то переворачивалось внутри: вот только что смеялся, благодушничал — и вот уже боль и печаль завинчивали его, томили…

Слова убивали его неожиданной точностью — начинало казаться, что так именно и думал, что это про него. Серега говорил даже, кто сочинил песню, да Степан забыл.

«Вот и Федор. Всего год, как убрался, — думал Степан, — а что от него осталось? Разве что лиственницы. Алевтина запела… Ну, Серега, может, еще оклемается, а все равно. Отец сидит, водку пьет со всеми, красный, ногой качает…»

Тоскливая тяжесть наваливалась на Степана, хватала за горло — оттого, возможно, что в заходящем солнце ярко белели кресты на Курганах…

Боканов рассказывал, московские его сватовья, если осенью погасятся облигации, пришлют денег на фундамент — всем миром дом на кирпич ставить будут.

— Если пога-асятся… — Степан с недоверием качнул тяжелой головой.

— Какие-нибудь да погасятся. Он военный был, у него этих займо-ов!.. — Боканов махнул рукой. Займов у бывшего военного свата куры не клевали. — А тебе что — на пропой не хватает?

— Да у меня и нету их, облигациев. Я об людях.

— А об людях — не суетись! Какой министр. Думаешь, чего не надоть. Скажи — войны нет, слава богу. А чего теперь ихние займы считать — мы больше потеряли.

Степан не глядел, но пустота под коротким рукавом летней рубахи Боканова была перед ним. Безрукий давно не маскировался, да и все уже привыкли. Левый рукав обтянул могучее плечо сильной загорелой рабочей руки, другой — висит тряпкой. И нету под ним ничего… Совсем — ничего… Один воздух…

— Я бы всем инвалидам по машине дал! — сказал Степан в порыве какого-то отчаянья. — Чтобы дольше прожили! Чтобы, значит… в напоминанье!.. Чтобы долго видели их! — чуть не задохнулся он.

— Ты бы да-ал!.. — растянул насмешливо Боканов.