От страшного холода притуплялась даже боль. Теперь Франка боялась обморожения. После многих часов шагания по снегу ей казалось, что вместо ступней у нее два огромных кирпича. Перерыв на завтрак она сделала с большим облегчением, хотя разводить огонь было нельзя. Разговаривали шепотом.
– Джон, а если нас найдут?
– Постараемся, чтобы не нашли.
Он расстелил одеяло. Франка взяла протянутый ей черствый хлеб и сыр и съела, почти не жуя.
Джон развернул карту.
– До границы километров десять. Ты как?
– Хорошо. Настроилась скоро попасть в Швейцарию. А ты?
– Тоже.
Франка прислонилась к дереву и, запрокинув голову, смотрела на уходящий в небо ствол. Пахло утром, лесом – снегом и хвоей. Знакомые запахи успокаивали. Это ее лес. Гестапо здесь на чужой территории.
Низкие тучи были похожи на смятые несвежие простыни. По верхам гулял ветерок, потряхивал кроны деревьев. Джон разрезал последний кусочек сыра, протянул Франке ломтик.
– А чем бы ты занимался, если бы не война? – спросила девушка.
– Не знаю. Не случись войны, управлять компанией я все равно не стал бы. Мне нужно бороться за что-нибудь другое. Может, я до сих пор был бы женат… А ты?
– У меня все сложнее. Даже не будь войны, нацисты-то никуда бы не делись, и наша, внутренняя, война – тоже.
– А если бы они не пришли к власти?
– Понятия не имею. Сколько помню – с подросткового возраста, – всегда они правили.
– Ты бы не смогла здесь долго жить – при них.
– Я готова уйти. Моя старая жизнь кончилась.
Некоторое время царила тишина.
– Готова, – повторила Франка. – У меня здесь ничего не осталось. Ни страны, ни семьи.
Если они перейдут границу живыми, решение будет за ней. Еще перейти бы. Ноги у Джона болели всю ночь напролет, и он растирал их, чтобы унять боль. Навалилась смертельная усталость. Можно лечь на одеяло – и уснуть. Но тогда их поймают, и они погибнут.
Настало время идти. Джон поднялся.
– Почему ты не бросила меня умирать в снегу?
– Что?
– Я был в форме люфтваффе, в твоих глазах – представитель режима, разрушившего твою жизнь и твою страну. Зачем ты меня спасла?
– Потому что ты – человек, а я – медсестра. Мне так положено.
– Ты рисковала жизнью ради незнакомого нацистского летчика.
– Нужно было чем-то заняться.
– Ясно, – сказал Джон, помогая ей встать. – Вперед. Через час или два выйдем к границе.
Фогель разложил на кухонном столе карту, стараясь не испачкать ее в крови. Через Рейн чертова девка не поплывет. В январе-то. Пойдет к Инцлингену, где граница между Германией и Швейцарией проходит посуху.
Фогель уже направил туда пятьдесят человек – прочесывать лес, еще сто человек обыскивали прилежащую двадцатикилометровую полосу. Скоро эта дрянь угодит в ловушку, как крыса, и он сполна насладится местью. Преподаст всем хороший урок. Может, стоит повесить ее посреди города, как поступает гестапо с мятежниками на оккупированных землях?.. Надо обсудить это с начальством. Фогель свернул карту и двинулся к машине, сопровождаемый своей свитой. До границы ехать минут сорок, и нужно успеть к аресту: очень хочется увидеть лицо девчонки, когда она поймет, что полностью в его власти.