Белая роза, Черный лес: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Интересно, думала она, каким бы он стал, если бы не нацисты? Что получилось бы, посвяти себя Даниэль какой-нибудь достойной цели? Его судьба – лишь одна из миллионов трагедий, вершащихся сейчас в Германии.

Лето тридцать восьмого года Франка провела в лесном домике с отцом и Фреди – только там они могли говорить свободно. В других местах было опасно.

Томас Гербер считался лояльным гражданином. Хотя в партию он не вступил, но долг свой понимал: выказывал к национал-социалистической партии уважение и поддерживал деньгами. Сопротивляться не имело смысла. Сопротивление означало бы еще более пристальный надзор и, возможно, тюремное заключение. А ему нужно было заботиться о семье и лишних проблем не хотелось. Некоторые друзья потихоньку выражали такое же мнение. Не все шагали в ногу с нацистами, однако открыто никто не бунтовал. Несогласные просто молча занимались своими делами – как Франка и Томас. Они пытались сохранить независимость от власти, считавшей независимость преступлением. За любой протест полагалось наказание. Гитлер заявил: «Каждый должен знать, что, если он поднимет руку на государственный порядок, его ждет неизбежная смерть». И ничего нельзя было поделать. Люди молча переваривали свое недовольство. Франка научилась сохранять видимость спокойствия, хотя внутри у нее все кричало. Такое примиренчество разъедало ей душу. Смелые слова, которые они с отцом произносили за закрытыми дверьми, так и оставались просто словами. Когда Франка заявила, что нужно хоть что-нибудь делать, отец горько рассмеялся.

– Это невозможно, – сказал он. – Нацисты в высшей степени педантичны, и пусть они ретрограды и невежды, в области пропаганды и усмирения достигли больших успехов. Их система по сокрушению личности – несокрушима. Кругом шпионы. Людей, которым я доверяю, по пальцам пересчитаешь.

– Тогда какой от нас вообще толк? Мы наверняка могли бы что-то сделать, пусть немного.

– Ничего хорошего из наших протестов не выйдет. Право на свободу слова – в прошлом, как и кайзер. Что ты сделаешь, если даже публично высказанное несогласие с решениями фюрера считается государственной изменой? На прошлой неделе одного человека приговорили к двум годам тюрьмы – он усомнился в целесообразности исключения из школ еврейских детей. Два года!

Видя убитое лицо дочери, он продолжил:

– Я горжусь, что ты хочешь бороться, Франка. Но сейчас нам нужно просто уцелеть. Национал-социалисты не вечны. Они толкают страну к войне. Война неизбежна – как утром рассвет, а вечером закат. В конце концов они уйдут. И сейчас для нас выжить означает победить. Если мы останемся верны себе и не позволим искалечить наши души, мы победим.

– Какой ценой, папа? Я устала бояться.

– Мы – семья, мы продержимся, обещаю. Твоя мама всегда с нами.

Франка и хотела бы согласиться, но присутствия матери в своей жизни не ощущала. Воспоминания утекали, как вода.

Фасад нацистской «культуры» дал трещину в «ночь разбитых витрин», когда они спустили своих цепных псов. Используя как повод убийство немецкого дипломата, совершенное еврейским юношей, нацистские головорезы дали выход давно копившейся ненависти. Министерство пропаганды выступило с осуждением евреев, и скоро вспышки насилия, как болезнь, поразили всю страну. С крыши своего дома Франка с растущим ужасом смотрела, как возглавляемая штурмовиками толпа крушит еврейские магазины и конторы. Почти каждый нацист спешил бросить камень или зажигательную бомбу, запугать или даже убить. Видела Франка и Даниэля – со свастикой на рукаве он вел толпу к пекарне Гринберга. Хозяина выволокли на улицу и били до тех пор, пока он не перестал шевелиться.

На следующий день газеты писали о праведном гневе возмущенного народа. Авторы статей ликовали: наконец-то евреи понесли заслуженное наказание за все то зло, которое столько лет чинили немецкому народу. Передовицы выступали против излишней щепетильности, против тех, кто не одобряет героических действий погромщиков. Подобные взгляды называли слабостью и слюнтяйством. Читателям предлагалось сообщать в соответствующие инстанции о тех, кто недоволен последними событиями; людей, не способных понять величие эпохи, сурово осуждали.

Через два дня правительство потребовало от евреев выплаты одного миллиарда марок – на восстановление разрушенного в «ночь разбитых витрин».

Десятки тысяч евреев были отправлены в особые места заключения – новые типы тюрем; самые смелые называли их концентрационными лагерями. Отец напомнил Франке, как ему рассказывали про первый такой лагерь, в Дахау; теперь эта история сомнений не вызывала.

Показав свое звериное нутро, нацисты поддержки не лишились. Юноши из гитлерюгенда все так же с песнями маршировали по улицам. Девушки из Союза размахивали флагами со свастикой и шептались про «красавца Адольфа» – главного изувера. Подпевалы национал-социалистов расхаживали с высоко поднятыми головами, нацистские значки так и сверкали на солнце. Миллионы людей по всей стране здоровались, вскидывая руку и произнося имя фюрера. Казалось, весь немецкий народ загипнотизирован.

Несмотря на бесправие и постоянный страх, жизнь продолжалась. Франка закончила учебу, и ей предложили место в Мюнхене. Люди как-то все же учились, искали работу и даже переезжали из одного города в другой. Вопреки гнусностям нацистского режима Герберы старались жить как прежде, вот только Фреди становилось хуже.

В конце лета 1939 года ему сказали, что нужно расстаться, – дальше откладывать этот разговор было нельзя.

Близилась ночь. Уходящее солнце протянуло закатные лучи, окрашивая золотом окрестные леса. Фреди сидел в своем кресле. Хотя ростом он стал почти с отца, руки и ноги у него оставались тонкими и слабыми. Ходить он почти не мог. Он играл с поездом: катал его у себя на коленях и то кричал «чух-чух», то начинал весело смеяться.

– Фреди?

– Папа, что случилось? Почему ты плачешь?

– Я так люблю тебя, Фреди. – Отец повернулся к Франке. – Мы оба тебя любим.

– Больше всего на свете, – подтвердила Франка.

– И я вас люблю, – заявил Фреди.

Франка обняла его. Он тоже обхватил ее тонкими ручками и нежно поцеловал в щеку. Приготовленные слова застряли у нее в горле. Франка не могла поверить, что они отдают брата на попечение. Будь мама жива, никогда бы не позволила!

– Как ты? – спросил отец.

– Отлично! – Фреди улыбался.

– Руки не болят?

– Нет, мне хорошо.

Фреди всегда было хорошо, иного он не ведал. Злобный мир не мог омрачить его добрую душу. Он улыбался, когда терпел боль, улыбался, когда лежал в больнице, улыбался, переживая такое, чего многие просто не вынесли бы. Всегда улыбался. В больнице, благодаря частым визитам, Фреди хорошо знали. Медсестры его обожали. Зато некоторые доктора – те, кто носил в петлице нацистский значок, – чуть ли не в открытую выказывали презрение, негодовали, что приходится лечить «идиота», которому и жить-то незачем.