— Почему?
— Мне казалось, красота дает женщине преимущество.
Юрист поморщился.
— Красота отнюдь не главное в женщине.
— Возможно, — покорно согласилась собеседница. — Но я была уверена, что у девушек, ею обладающих, гораздо больше шансов устроить свою жизнь сообразно своим желаниям.
Климский презрительно фыркнул.
— Так они обычно и делают.
Катя промолчала. Он имел ввиду, что красивой проще покорить какого-нибудь богатея и склонить его к замужеству: большой дом и куча драгоценностей — разве не это предел женских мечтаний? Катерина же в красоте видела возможность выйти за человека, который будет тебя любить и уважать. Спорить с обиженным мужчиной Мережская не стала. Возможно, они оба ошибаются. Или оба правы.
— Вы молчите, — заметил Михаил. — Потому что согласны?
— Нет, не согласна.
— Тогда почему? Не любите спорить с мужчинами?
— Сложно спорить с тем, кто сильнее.
Климский наконец перевел удивленный взгляд с портрета на собеседницу. Та смотрела на картину, не отрываясь.
— Вы иногда говорите очень странные вещи, — заметил он, с интересом наблюдая за ее лицом. Катя невозмутимо пожала плечами.
— Риторика — мое слабое место. Никогда не умела вести великосветские беседы.
— По-моему, все не так уж и плохо.
— Не знаю. Может быть. Вам, наверно, виднее.
Ее неготовность к отстаиванию собственного мнения, а возможно, и его полное отсутствие, покоробили Михаила.
Неужели все инкнесские дети — послушные родительским наставлениям бездушные куклы? Мужчине захотелось увидеть на этом спокойном лице эмоцию, хоть какую-нибудь, пусть даже раздражение или обиду.
— Ваша сестра вышла замуж гораздо удачнее.
— Возможно.
— У Ивлеевых большой дом?
— Не знаю. Я не была у них в гостях.
Все-таки толика грусти в ее голосе прозвучала.
— Муж не отпустил?
— Нет, почему? Дело отнюдь не в нем. Евстафий никогда меня не ограничивал в передвижениях. Просто без приглашения как-то неудобно… Я один раз писала Маше, но они были в отъезде. А потом… наверно, времени не нашлось. Князь же занимает какую-то должность в посольстве. Или в
Видимо, в те оправдания, которые Екатерина придумывала для поведения сестры, не верилось и ей самой, потому что лицо ее погрустнело.
— Вы тяжело переживали разлуку? — спросил Михаил, не зная, как еще можно продолжить этот разговор.
— Не особо, — призналась вдова. — Мы не были с ней близки. Но… все же спокойнее, когда рядом кто-то есть.
— А как же портрет? Я думал, его рисовали дома у Маш… княгини.