Читать книгу «Подражание Гомеру [based on a post-true story]» онлайн.

— П…ц какой страшный обычай. Надо же. Умирает князь и всех живых с собой в могилу тащит. Молодая, может быть, женщина, эта его жена, а туда же. Типа, мужик твой помер, так и тебе не жить. И никому не жить. Как же надо не любить, как же надо ненавидеть… Как же надо было на себе, на одном себе зациклиться этому князю из кургана, чтобы вот так: если уж мне от смерти не уйти, то все пусть тоже умрут, чтобы не мне одному… Чтоб не жили тут без меня, не смеялись, не дышали, не трахались… Какой же черной завистью надо завидовать живым, чтобы вот так: а-а-а-а, думали, похороните и разойдетесь? Чтобы дальше жить? Без меня? Да еще и может быть, лучше, чем со мной? Хер же вам, братья и сестры! Ко мне, ко мне, все сюда, все в могилу, а то одному-то мне тут обидно и скучно…

Нада сидела за Фрезой, говорила ему в затылок, это ей было легче, чем в лицо. В лицо она так и такое никогда бы не сказала:

— Федя, Феденька, ведь я там смотрела на эти кости и все про нас с тобой думала. Ты князь, конунг, воин. И взял меня, потому что привык брать все, что хочешь. И живой уже не отпустишь. А? Так ведь, Федя? Тебе же далеко за пятьдесят. Или под шестьдесят? У тебя волосы седые… по всему телу… устаешь быстро от всего, скучно тебе, от всего скучно, потому что чувствуешь приближение старости. Давление втихаря меряешь, я знаю, знаю. Не умираешь пока, конечно, но к смерти все ближе… И на войну ты пошел, потому что конец близкий чуешь, по-любому пропадать, так уж веселее и злее так, чтобы не одному тебе тошно было… чтобы напоследок силой своей поиграть, телом еще не сломанным насладиться, пока еще уходящая сила твоя не ушла. И всем показать, что ты еще можешь, — и укропам, и своим, и мирным, и начальству, и мне показать, что можешь ты еще. Пожить еще можешь, покрасоваться, людей помучить, больно людям поделать, чтобы по их ответному крику и плачу убедиться, что сам ты еще есть, еще существуешь, не кончился. Но ты знаешь, что кончишься, все равно кончишься, не сегодня, так завтра. И оттого большой войны хочешь, чтоб не ты один в ней сгорел, но чтоб и солдат твоих вместе с тобой как можно больше, и врагов, и мирных. И всех, всех как можно больше. И меня вместе со всеми тащишь за собой в свою погребальную ладью. Для этого твоя война, а не для чести, не для денег, не для русского мира или что еще ты там себе придумал…

Нада замолчала. Колючий затылок командарма казался ей хмурым и безжалостным. Ей представилось, что вот сейчас «Федя» обернется, а у него и на той стороне не лицо, а такой же непробиваемый, ощетинившийся затылок. Он не обернулся.

— Отпусти меня, Феденька, отпусти меня домой, — всхлипнула она и заплакала, — я жить хочу.

Приехали, Фреза грозно ушел спать один, в баню. Переоделся в халат и свалился на диван перед телевизором. Включил что-то про войну. Он плохо засыпал, если не слышал грохот канонады или хотя бы стукотню пулеметов. Командарм был очень зол, но, зная, что гневаться на ночь так же вредно, как наедаться, решил дозлиться завтра, на свежую голову.

Багор прилег в предбаннике, не раздеваясь и положив под голову березовый веник. Когда ехали, он был за рулем и невольно слышал, что говорила Нада. «Во пилит, во пилит, — удивлялся он не столько ее словам, смысл которых не вполне понимал, сколько отсутствию реакции на них своего начальника. — Стерпел, что ли? Не может быть! Затаился, не иначе».

Покрутившись с бока на бок на жесткой лавке, привычный к походной бездомности Багор нашел-таки удобное для сна положение и извлек из разгрузки книгу Д. Хедрика «Власть над народами». Зная, что командарм интеллектуальное развитие не поощряет, читал Багор всегда тайком. Он, впрочем, и не умнел от чтения, скорее, наоборот. Но осознание своей умственной ничтожности при столкновении с чужими глубокими мыслями приводило его в дикий восторг, какой бывает при заглядывании в пропасть. «Туземцы из многих племен любят войну ради собственно войны. И совсем не против того, чтобы их убивали», — прочитал он. И подумал: «Во как». Потом подумал, что бы еще подумать по поводу прочитанного, и подумал еще: «Во как». И уснул.

В СТУДИЮ

Наутро командарм не стал завтракать, сразу из бани укатил в штаб, чтобы не встретиться с Надой. Решил игнорировать ее, пока она не успокоится. Полагал, что и двух дней такой блокады ей не выдержать, сдастся, и все будет опять, как было, пока ему не надоест. А уж тогда и отпустить можно. Хотя… знает она много слишком, можно и не отпускать, а обратно в прачечную… там видно будет.

Нужно было наговорить речь. Закончив оперативное совещание, спустился из ситуационной комнаты в пресс-центр. Там в небольшой студии уже хлопотал Танцор, деловитые девушки сновали из угла в угол, роняя бумаги из фирменных армейских папок, скучающий оператор и его одноглазая камера незаинтересованно смотрели друг на друга.

— Где текст? — спросил Фреза. Девушки замерли, а оператор, наоборот, задвигался, изготавливаясь к съемке.

— Готов, готов, товарищ командарм, — подпрыгнул Бурелом, на ходу отбирая большой лист у одной из девушек и протягивая его Фрезе.

— Так, — зашевелил губами, читая полувслух, командарм. — Шурупы пять на тридцать полтора кило одна тысяча четыреста шесть рублей… что за пое…ень?!

Лист был скомкан и брошен Танцору в лицо. Тот поймал бумагу ртом и рукой, развернул и ужаснулся:

— Виноват, товарищ командарм. Виноват, это не то, это смета на ремонт пресс-волла. Ради бога, простите!

Он выхватил другой листок у другой девушки, взглянул на него мельком:

— Вот, вот текст вашего выступления!

Фреза взял бумагу и уселся за стол перед видеокамерой.

— Пока не снимай, — бросил он оператору и принялся вычитывать и править. Было видно, что недоволен, черкал и перечеркивал, читал и перечитывал, опять черкал. Бурелом, глядя, как терзают и уничтожают его произведение, в панике думал: «Он меня расстреляет когда-нибудь, точно расстреляет, не сегодня бы только». Сегодня вечером должны были выдавать персональный рацион питания, и Танцор с утра изнемогал и изнывал в предвкушении галет и особенно почему-то полюбившейся ему здесь говядины с горошком. Он от страха думать о смерти думал непрерывно о еде. Сам не ожидал, что его крупная, как ему казалось, личность, его щедро одаренная, пышная душа упростится и ужмется в суровых условиях до чистого скотства. И не победы он хотел, не крови жаждал и уже не славы даже, а поесть. В любом войске вообще всегда и во все времена более-менее голодно, то от неважного снабжения, то от хронического стресса. И всегда есть в его рядах особи, экстремально одержимые кормом, приблудные шелудивые псы войны, которым на войне вроде совсем не место, но которые непременно на всякой войне отчего-то заводятся в небольшом, но постоянном количестве, только и размышляющие сутками напролет, даже в атаку поднимаясь или прячась от обстрела, — а чего бы такого еще скушать.

— Ну, давай, приступим, заводи свою шарманку, — скомандовал Фреза. Девушка в камуфляже обмахнула его лицо напудренной мягкой кисточкой, отчего командарм стал несколько похож на терракотового истукана. Оператор «завел свою шарманку». Бурелом, уставившись на командира толстыми глазами, немного успокоился и продолжил размышления о рационе. Фреза, покосившись на него не без злобы, предположил: «Ну вот ведь не о деле думает, м…к недовоенный, и не о бабах даже, а, небось, о какой-нибудь говядине с горошком, наберут в армию всякую шваль, и воюй тут ими как хочешь, эх, пропала страна». И был прав, и зачитал речь.

РЕЧЬ

Каждый год командарм записывал обращение к новобранцам. Мотивирующее видео с его выступлением пересылали в тренировочный лагерь, куда свозили перед отправкой на фронт прошедших предварительный отбор добровольцев. Тех, кто уже подписал контракт, обменяв имя на позывной и жизнь на смерть. Добровольцев, впрочем, не хватало, поэтому скауты добавляли принужденных, которых загоняли компроматом или кому меняли тюремный срок на фронтовой, а если и таких не хватало, то приманивали психически хворых — как безобидных дурачков, так и опасных маньяков. В основном же сюда шли за деньги, хотя случались и романтики, и патриоты, да и просто веселые люди, пришедшие воевать не по злобе, не по нужде, а по беспечности.

Тренинг был очень жесткий, так что дней через десять почти все прибывшие впадали в уныние, некоторые просились домой, иные пытались бежать, или наложить на себя руки, или убить офицеров. Но по контракту, как говорил начальник лагеря с позывным Гестапыч, обратной перемотки не полагалось, путь был только в одну сторону, туда, где дымила и пыхтела, сжимая человека стальными челюстями, и поднося его к огню, как сигарету, и выплевывая, высосав дотла, как скрюченный окурок, очередная неказистая немировая война. Поэтому в такой тяжелый момент новобранцев взбадривали выступлениями героев и чемпионов, чей пример должен был вдохновить молодых и доказать, что не все на войне помирают и калечатся, а напротив, многим она на пользу, приносит и богатство, и титулы, и почет.

Фреза был таким героем. Его не раз приглашали выступить непосредственно в лагере, но он уклонялся, отделываясь видеообращениями. В них он довольно сухо и кратко призывал чтить память об отцах-основателях смешанных боевых искусств Брюсе Ли, Рике Блюме, Дэйне Уайте, соблюдать правила, брать пример с легендарных бойцов MMA, быть достойными старейшего и до сих пор лучшего военно-спортивного промоушена UFC.

Конечно, командарм мог бы сказать значительно больше и интереснее. Ведь он искренне любил ММА, с огромным уважением относился к миссии UFC, в котором работал. Восхищался невероятным взлетом родной фирмы, начинавшейся лет около ста назад как развлекательное спортивное шоу, а теперь ставшей влиятельнейшей политической и в некотором смысле религиозной организацией.

ИСТОРИЯ ММА

Когда-то давно зрителям наскучили бокс, самбо и карате, им захотелось видеть немного больше жестокости. Так возникли смешанные боевые искусства, где соединилось все самое агрессивное и зрелищное из разных стилей. Получилось гораздо кровавее, успех был феноменальный, но с годами зрители снова начали скучать. Натуральный спорт не выдерживал конкуренции по уровню насилия с кинокомиксами о супергероях и сериалами о психопатах. Рецепторы художественного вкуса избалованного и пресыщенного массового потребителя были забиты острым и горячим контентом. Чтобы возбудить их, требовалось с каждым новым сезоном заваривать шоу все крепче и крепче.

UFC с помощью влиятельных покровителей понемногу через атлетические комиссии и законодательные структуры расширял пределы разрешенной жесткости. Сначала узаконили удары 12-6 и по затылку. Потом отказались по примеру «bare knuckle» от перчаток. Потом стало можно бить в пах и ломать пальцы. Позже пролоббировали использование палок и утяжелителей. Наконец, в переломном 2033 году легализовали применение боевых ножей и приравняли убийство на ринге к победе нокаутом. Личные данные файтеров стали засекречивать, они удалялись из официальных баз, а присвоенные ники, клички и позывные регистрировались только в бойцовском чемпионате, таким образом спортсмены приобретали как бы другую, неполную личность, чтобы не отвечать перед обществом и государством за чью-либо смерть и чтобы никто не отвечал за их.

Дальше уже был неизбежен переход на огнестрельное оружие. Октагоны заменили на просторные павильоны из бронированного стекла. Все чаще практиковались не поединки, а соревнования групп. В 2042 году мэр разорившегося венесуэльского муниципалитета Парамайо предложил UFC взять его городок в аренду на месяц за приличную плату для боя спортивных групп численностью до трехсот человек каждая, вооруженных стрелковым оружием, бронетехникой и легкой артиллерией. Одна группа должна была штурмовать населенный пункт, а вторая защищать его. Местным жителям по их запросу промоушен должен был предоставить палатки для проживания в безопасных окрестностях на время матча. Зрители могли непрерывно смотреть прямую трансляцию, а самые отчаянные и любопытные — снять дома и квартиры в городке, чтобы наблюдать соревнования вживую и в непосредственной близости. Им выдавали белые повязки и бейсболки, чтобы по ним по возможности не стреляли.