Вскоре, на пересечении Покровской и Кунгурской улиц, навстречу, с чердака углового дома, застучала пулеметная очередь.
Перекресток широких улиц, на одной из которых торчали деревья чахлого бульварчика, простреливался с трех сторон. Помощи ждать было неоткуда, и каждый боец понимал: попадись в руки белых — мучительная смерть.
Лохвицкий подполз к Пылаеву.
— Единственный шанс на спасение — пуститься на хитрость. Поднять бойцов в новую фронтальную атаку, а потом внезапно повернуть вправо, чтобы вырваться к берегу. Успех — в стремительности натиска!
Через связных предупредили всех — действовать по-суворовски: пуля — дура, штык — молодец! Не спускать глаз со знамен, неотступно следуя за ними.
Лохвицкий попросил Костикова быть особенно ловким: он поручает ему Кузьму Авдеевича.
— Мальчик должен остаться невредимым!
— Не извольте беспокоиться: себя не поберегу, а будет целехонек.
Когда все было подготовлено к решающему броску, Прохор и Лохвицкий крепким рукопожатием подбодрили друг друга. Оба знали: если хоть треть людей прорвется — счастье на их стороне.
Взяв знамена: одно — полковое, опаленное войной, продырявленное и порванное, другое — нарядное бархатное, с которым завод выходил на праздничные демонстрации, они, встав во весь рост, подняли их над собой и побежали, увлекая остальных.
Каждый бежал сквозь свинец, видя только два кумачовых полотнища — два пылающих факела, зовущих к борьбе и жизни.
Расчет Лохвицкого оправдался. Белые попались на удочку. Решив, что большевики пытаются повторить первый прорыв, они оттянули все силы к центру. И вдруг красные откатились назад и, неожиданно повернувшись, с удвоенной силой обрушили бешеный удар на левый фланг противника. Белые растерялись. Пока они догадались, что их обманули, прошли драгоценные минуты, решившие исход дерзкой операции.
Следуя за гордо реющими знаменами, отряд уже был на Кунгурской улице.
Но Лохвицкий этого не видел… Почувствовав, как в голову больно ударило тяжелым камнем, он успел передать знамя кому-то, бежавшему рядом, сделал еще несколько шагов и упал лицом в снег, широко раскинув руки.
10
Каждые сутки 1918 года отмечались листками календарей, а все имевшиеся на территории бывшей Российской империи часы и хронометры всевозможных фирм и систем отсчитывали секунды и минуты с той же бесстрастностью, как и в предшествующие годы. Но действительность, этого года была настолько необычна, настолько богата событиями, что возникало ощущение такой стремительности полета времени, когда каждая неделя равнялась, по крайней мере, месяцу.
В трудную зиму, холодную и голодную, несколько работников Совнаркома, связанных годами совместной борьбы, ссылок и эмиграции и любовью к музыке, собирались иногда по воскресеньям в квартире известного московского адвоката, сбежавшего за границу. Квартира состояла из множества комнат. В самой большой стоял концертный рояль.
Чтобы отопить такую огромную квартиру, потребовалось бы много дров. Поэтому рояль перетащили в маленькую комнату — бывшую детскую и поставили там железную печку-времянку. На ней во время импровизированных концертов весело булькал вместительный чайник.
Очередного воскресенья любители музыки ожидали с особым интересом. Народный комиссар просвещения Луначарский, близко знавший артистический мир, обещал друзьям привести с собой пианиста, пользовавшегося славой одного из лучших истолкователей бетховеновских сонат.
Зная, как высоко ценит Ленин музыку Бетховена, решили через Фотиеву — секретаря Владимира Ильича — пригласить его и Надежду Константиновну послушать известного музыканта. Ленин охотно согласился, но предупредил: если задержится — начинать без него. Не ждать.
Приглашая пианиста, Луначарский не сказал, что среди слушателей, возможно, будет Ленин. Луначарский не был уверен, придет ли Владимир Ильич. Сколько раз Ленин собирался посмотреть в Малом театре новый спектакль, подготовленный к празднованию первой, годовщины Октября, — драму Алексея Толстого «Посадник», но появлялись срочные дела, и поездка в театр откладывалась.
Когда Луначарский вместе с пианистом вошел в комнату и надел пенсне, которое снимал, чтобы протереть запотевшие с мороза стекла, он сразу увидел Ленина. Ленин стоял возле рояля, просматривая иностранные газеты.
Пианист знал, что приглашен играть для народных комиссаров, и ожидал встретить в квартире одного из них привилегированное общество. Но, к удивлению, увидел мужчин и женщин очень просто одетых. Не зная, что они занимают высокие посты в Советском правительстве, можно было принять их за врачей или учителей. Одна из женщин предложила ему стакан чаю.
— С морозца, горяченького. Только не обессудьте: без сахара.
И пианист невольно обратил внимание: на столике в сахарнице — цветные монпансье, а на прекрасном фарфоровом блюде — аккуратные ломтики грубого черного хлеба, выдаваемого по карточкам — «осьмушка» на день!
— Чем богаты, тем и рады. Кушайте!
Греясь у раскаленной «буржуйки», пианист с любопытством наблюдал своих слушателей. Все они примерно одних лет. Держатся просто и непринужденно, по-товарищески, но с большим внутренним достоинством и благородством. Старшим по возрасту казался человек с высоким и крутым лбом мудреца и рыжеватой бородкой. Очутившийся рядом Луначарский прошептал:
— Ленин!
Ленин? Вот он какой! Теперь пианист смотрел только на него.
А Ленин, просматривая газеты, вдруг заулыбался и подошел к скромно причесанной женщине с удивительно добрым лицом. Пристроившись возле уголка стола, она читала бумаги, вынутые из старенького портфеля, делая отметки карандашом.