Прыжок во тьму: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— И все же мы много помогали людям, старались сохранить им жизнь. Но иногда это не получалось.

— Если бы вы действительно помогали нам, не было бы того, что произошло.

— Я старался делать для ваших людей все, что в моих силах, все, что мне было доступно. Чего я только не делал для Виктора Сынека, но спасти его не смог.

— Как держались наши люди?

— Члены вашего руководства были мужественны. Но наша агентурная сеть была на высоте, поэтому они ничего не могли утаить от нас.

— Если вы хотите нам помогать, так помогите мне. Вы пошли бы на то, чтобы организовать мне побег? Могли бы сделать так, чтобы я ушел отсюда? Вы понимаете, что значило бы это для нас теперь, когда мне известны имена всех предателей? Помогите!

— Помогу, чем могу. Но что касается побега, то это возможно только при переброске в лагерь или при каких-нибудь других обстоятельствах, иначе все плохо кончится.

— А как вы думаете, что со мной сделают?

— Этого я пока не знаю. Запросили Берлин. Пока ты будешь находиться здесь, допрашивать тебя будет Зандер, а переводчиком буду я. Зандер не знает чешского языка. Сделаю для тебя все, что в моих силах. Буду сообщать тебе, что он знает, а чего не знает.

— Ну, посмотрим.

В ту пору чешские агенты гестапо стремились расположить к себе хотя бы некоторых заключенных, но продолжали работать на гестапо. Друг другу они не доверяли, следили один за другим. Меня, например, предупреждали: «Будь осторожен со Смолой, он — свинья». А Смола говорил: «Остерегайся этого парня, ни о чем с ним не говори. Тут никому нельзя верить. Взвешивай каждое слово». Притом и те, и другие обещали мне помочь. Я не возражал против этого. Если могут помочь, то пусть помогут. Посмотрим. Ранее все они, за малым исключением, были похожи друг на друга: грабили квартиры арестованных, избивали заключенных, убивали их. Теперь, когда близился конец войны, старались доказать свою «преданность» чешским патриотам, чтобы после войны заслужить помилования. Типичным представителем таких людей был Паненка. Он метко стрелял, и на его совести лежало не одно убийство. Не лучше остальных были Нергр и Смола. Они участвовали во всех зверских расправах, творимых в тюрьме, торговали часами, перстнями, драгоценностями, тканями. Денег у них было так много, что они не знали, куда их девать, и играли в карты на баснословные суммы. Особенно падки были они на валюту. Однажды, воспользовавшись подходящей минутой, сам Бём спросил у меня, не спрятал ли я где-нибудь доллары. Если бы, мол, у меня были доллары, то удалось бы что-нибудь для меня сделать.

Допросы продолжались днем и ночью. Ночью в большинстве случаев допрашивали прямо в Панкраце, иногда не давали возможности даже одеться и обуться. Приходилось полуодетым простаивать в декабре и январе по четыре — шесть часов на холодном каменном полу панкрацких коридоров. Во время таких продолжительных выстаиваний в уборную не пускали, я буквально окоченевал. Но еще хуже было то, что когда я возвращался в камеру, мне не во что было переодеться. Блюстители порядка видели состояние продрогшего человека; это давало им повод издеваться над ним. Такая «дрессировка», по их мнению, способствовала психологической подготовке к допросу.

В тюрьме многое зависело от надзирателей. Я разделил бы их на три группы. Первая группа — это садисты. Они намеренно выискивали предлог, чтобы бить и мучить. Ко второй группе можно отнести тех, кто выполнял свои обязанности, не проявляя особенного либерализма. И наконец, третья группа — надзиратели, которые старались нам помочь. Один из них рассказал мне, что раньше работал на пивоваренном заводе, он хорошо говорил по-чешски и оказывал мне всяческое содействие. Однажды я отрапортовал недостаточно быстро по-немецки начальнику тюрьмы Сапу, за что получил от него несколько оплеух. Через какое-то время ко мне в камеру зашел надзиратель, написал мне на клочке бумаги по-немецки текст рапорта и посоветовал его выучить.

— С начальником будь особенно осторожным. Он часто делает обход с собакой и любит ее натравливать на заключенных. Она-то уж тебя разделает под орех. Избегай любого конфликта с ним, — предупредил он.

Заметив, что меня никто не навещает и я не получаю ни от кого передач, он стал приносить мне кое-что из еды и белье. На рождество, а потом в январе и феврале 1945 года мы часто дискутировали с ним о событиях и будущем. Он хотел знать, что ждет его впереди. Будущего он боялся. Воспользовавшись тем, что в камере мы находились одни, я однажды попросил его устроить мне побег. При этом я поставил все на карту: будь что будет. Он ответил, что пока нет подходящего момента.

— Как только подвернется удобный случай, возможно, мне удастся помочь тебе.

Вскоре он исчез из нашего коридора, и я больше его не видел. Возможно, его перевели в другое место или что-нибудь с ним случилось.

Из допросов было ясно, что гестапо знает, а чего нет. Я всегда старался свести разговор на политические темы и тем самым выиграть время. Продлить следствие — это значило получить лишний шанс на спасение.

Передо мной всегда стоял один и тот же вопрос, отказываться ли отвечать вообще или отстаивать каждого и особенно тех, кто еще на свободе. Я решил бороться за каждого человека.

Я понимал, что задача эта нелегкая, но что это нечеловечески трудно, не представлял. И только в ходе допросов я понял, какой неравный бой приходится мне вести. Гестаповцы располагали сведениями и материалами, а я мог полагаться только на свою память. Девяносто четыре раза допрашивали меня. Все мои ответы записывались, а я вынужден был держать их в своей памяти. Только бы выдержать. Притом я неоднократно убеждался, что многие товарищи не понимают избранной мною тактики.

Еще когда я был на свободе, гестапо с помощью своих агентов создавало в подпольных организациях атмосферу недоверия и подозрительности. Оно стремилось посеять недоверие и ко мне. «Общественное мнение» создавал Фиала.

Будучи членом руководства, он знал о предстоящих встречах подпольщиков с некоторыми руководящими товарищами и устраивал так, что вскоре после встречи с нами этих людей арестовывали. Так, в феврале 1944 года после ареста товарищей Ирушека и Достала мы хотели временно приостановить деятельность челаковицкой партийной организации, а товарищам Долейшиму и Добиашу предписали немедленно уйти в подполье. Челаковицкие товарищи получили от нас соответствующие указания, которые были обсуждены в присутствии Бедржиха Штястного. После войны мне стало известно, что и товарищ Ирушек переслал им из тюрьмы подобное указание. Но гестапо послало в Челаковицы своего человека, который втерся в организацию в качестве инструктора. До сих пор не знаю, кто это был. Так гестаповцам удалось раскрыть всю организацию и арестовать многих людей. Одновременно с этим распространялись слухи, что причина арестов — связь с членом ЦК, с которым, мол, не все благополучно. Эти намеки касались меня, так как другого человека из ЦК в Челаковицах не знали.

Это приводило меня в отчаяние и, откровенно говоря, я чувствовал себя совершенно беспомощным. Действительного виновника всех наших бед я не знал. Конечно, я о многом догадывался, но добраться до истины не мог.

После войны разговаривал с товарищем Йозефом Кнапом, и он сообщил мне:

— Знаешь ли ты, что я сохранил тебе жизнь?

— ???

— Товарищи хотели тебя столкнуть в воду на переправе в Богницах, уверяя, что ты ненадежный… Мне удалось их переубедить.

Но тогда о подобных настроениях мне не было известно. А Фиала мог продолжать плести свою сеть.

Так мы теряли целые организации и отдельных товарищей.

На допросах и очных ставках я знал — хотя не всегда точно, — какими сведениями гестапо располагает от предателей, в каких случаях запираться бессмысленно, и отвечал на задаваемые вопросы с учетом всего этого. Мои ответы могли вызвать у некоторых обоснованное недоверие. Нелегко было мне. Тактика, избранная мною, при методе гестаповских допросов была очень сложной. Однако могу и сегодня со спокойной совестью заявить: никогда, ни на одном допросе гестапо не сумело добиться того, чтобы я утратил над собой контроль. Мне удалось приостановить аресты и таким образом спасти жизнь некоторых товарищей, работавших на свободе, что дало им возможность продолжать свою деятельность в подполье.